Глава 2. Первый день путешествия и первые вечерние приключения, а также их последствия

Сия пунктуальная работница на все руки, солнце, только что взошло и начало зажигать свет утром тринадцатого мая тысяча восемьсот двадцать седьмого года, когда мистер Сэмюэл Пиквик, подобно другому солнцу, восстал от сна, распахнул оконную раму своей спальни и воззрился на мир, простиравшийся внизу. Госвелл-стрит лежала у его ног, Госвелл-стрит была по правую руку — насколько хватало глаз, Госвелл-стрит простиралась влево; а противоположная сторона Госвелл-стрит находилась через дорогу. «Таковы, — подумал мистер Пиквик, — узкие воззрения тех философов, кои, довольствуясь исследованием вещей, лежащих пред ними, не взирают на истины, сокрытые за их пределами. С таким же успехом я мог бы вечно взирать на Госвелл-стрит, не предпринимая ни единой попытки проникнуть в сокрытые страны, со всех сторон её окружающие». И, дав волю сему прекрасному размышлению, мистер Пиквик приступил к облачению себя в одежды, а одежд своих — в саквояж. Великие люди редко бывают чрезмерно щепетильны в расположении своего наряда; операция бритья, одевания и поглощения кофе была вскоре завершена; и ещё через час мистер Пиквик, с саквояжем в руке, с подзорной трубой в кармане шинели и с записною книжкою в жилете, готовой к принятию любых открытий, достойных быть занесёнными, прибыл на стоянку дилижансов на Сент-Мартинс-ле-Гран. «Кэб!» — молвил мистер Пиквик.

— Вот извольте, сударь! — возопил странный экземпляр рода человеческого в рубище из мешковины и таком же переднике; с латунным ярлыком и номером на шее он походил на экспонат, занесённый в каталог некоей коллекции редкостей. То был водник. — Вот извольте, сударь. А ну-ка, первый кэб! И первый кэб, извлечённый из пивной, где возница докуривал свою первую трубку, принял в свои недра мистера Пиквика вместе с его саквояжем.

— К «Золотому Кресту», — молвил мистер Пиквик.

— Всего-то на боб, Томми, — угрюмо бросил кучер своему приятелю-воднику, когда кэб тронулся.

— Сколько же лет этой лошади, любезный? — осведомился мистер Пиквик, потирая нос шиллингом, припасённым для платы за проезд.

— Сорок два, — ответил возница, косясь на него.

— Что?! — воскликнул мистер Пиквик, хватаясь за записную книжку. Возница повторил своё прежнее утверждение. Мистер Пиквик пристально вгляделся в лицо человека, но черты его оставались недвижимы, посему он немедля занёс сей факт в книжку. — И сколь долго вы держите его в упряжке за один раз? — вопросил мистер Пиквик, алча дальнейших сведений.

— Недельки две-три, — отвечал тот.

— Недель! — изумился мистер Пиквик, и книжка вновь явилась на свет.

— Он у нас в Пентонвиле живёт, когда дома бывает, — хладнокровно заметил возница, — но мы редко его домой берём — по слабости его.

— По слабости! — повторил озадаченный мистер Пиквик.

— Он всё норовит упасть, как его из кэба выведут, — продолжал возница, — а покуда он в кэбе, мы его крепко держим и вожжи коротко берём, чтоб ему упасть несподручно было; да ещё колёса у нас большущие, так что, когда он трогается, они за ним бегут, и ему приходится ехать — никуда не денешься.

Мистер Пиквик занёс в книжку каждое слово сего повествования, намереваясь сообщить оное клубу как разительный пример живучести лошадей в тяжких обстоятельствах. Едва он завершил запись, как они прибыли к «Золотому Кресту». Возница соскочил наземь, и мистер Пиквик выбрался наружу. Мистер Тапмен, мистер Снодграсс и мистер Уинкль, с нетерпением поджидавшие прибытия своего прославленного предводителя, столпились вокруг, дабы приветствовать его.

— Вот ваша плата, — сказал мистер Пиквик, протягивая вознице шиллинг.

Каково же было изумление учёного мужа, когда сей непостижимый человек швырнул деньги на мостовую и в иносказательных выражениях попросил дозволения удовольствия побиться с ним (с мистером Пиквиком) за эту сумму!

— Вы безумны! — воскликнул мистер Снодграсс.

— Или пьяны, — прибавил мистер Уинкль.

— Или и то и другое, — заключил мистер Тапмен.

— А ну, выходи! — завопил кэбмен, работая кулаками, словно заводной. — Выходите — все четверо!

— Вот потеха! — заорали с полдюжины наёмных извозчиков. — Валяй, Сэм! — и с великим весельем обступили компанию.

— В чём сыр-бор, Сэм? — осведомился некий джентльмен в чёрных коленкоровых рукавах.

— Буян! — отвечал кэбмен. — А на что ему понадобился мой номер?

— Мне не нужен был ваш номер, — молвил изумлённый мистер Пиквик.

— Так зачем же вы его записали? — вопросил кэбмен.

— Я его не записывал, — с негодованием возразил мистер Пиквик.

— Кто бы мог подумать, — продолжал возница, взывая к толпе, — кто бы мог подумать, что сыщик станет разъезжать в чужом кэбе, записывая не токмо номер, но и каждое слово, какое скажешь! (Тут озарение снизошло на мистера Пиквика — то была записная книжка.)

— Неужто? — осведомился другой кэбмен.

— Да, неужто, — отвечал первый. — А после того, как он довёл меня до того, что я на него бросился, он приволок сюда трёх свидетелей, дабы это доказать. Но я ему задам, хоть бы и на полгода в тюрьму! А ну, выходи! — И кэбмен, с безрассудным пренебрежением к собственному имуществу, швырнул шляпу наземь, сбил с мистера Пиквика очки и нанёс ему удар в нос, другой — в грудь, третий — в глаз мистеру Снодграссу, четвёртый, для разнообразия, — в жилет мистеру Тапмену, после чего отскочил на мостовую, затем вновь на тротуар и, наконец, единым духом вышиб из мистера Уинкля всё его дыхание; и всё сие свершилось в полдюжины секунд.

— Где же полицейский? — воскликнул мистер Снодграсс.

— Подкачать их под насос! — предложил торговец горячими пирожками.

— Вы за это поплатитесь! — прохрипел мистер Пиквик.

— Сыщики! — завопила толпа.

— А ну, выходи! — кричал кэбмен, не переставая всё это время наносить удары.

Доселе толпа была пассивным зрителем сего зрелища; но едва весть о том, что пиквикисты суть сыщики, распространилась среди неё, она принялась с изрядным оживлением обсуждать, не следует ли привести в исполнение предложение торговца горячими пирожками; и кто ведает, до каких бы личных оскорблений она не дошла, если бы схватка не была неожиданно прервана вмешательством новоприбывшего.

— В чём потеха? — молвил довольно высокий, худощавый молодой человек в зелёном сюртуке, внезапно появившийся из каретного двора.

— Сыщики! — вновь завопила толпа.

— Мы не сыщики! — возопил мистер Пиквик тоном, который всякому беспристрастному слушателю показался бы убедительным.

— А вот и нет, вот и нет? — сказал молодой человек, обращаясь к мистеру Пиквику и пробираясь сквозь толпу тем безошибочным способом, что работал локтями по лицам её членов.

Сей учёный муж в нескольких торопливых словах объяснил истинное положение дел.

— Ну, так пойдёмте, — сказал обладатель зелёного сюртука, увлекая мистера Пиквика за собою силою и не умолкая ни на миг. — Эй, номер 924-й, получите плату за проезд и убирайтесь вон — почтенный джентльмен — знаю его хорошо — без глупостей — сюда, сударь — где ваши друзья? — всё недоразумение, вижу — ничего, бывает — и в лучших семействах случается — не унывай — не вешай носа — встряхнись — закури трубку — понравится — проклятые негодяи. И с длинною вереницею подобных отрывистых фраз, произнесённых с необычайною быстротою, незнакомец повёл их в залу для ожидания путешественников, куда за ним неотступно последовали мистер Пиквик и его ученики.

— Эй, официант! — закричал незнакомец, с неистовою силою дёргая колокольчик. — По стакану кругом — бренди с водою, горячим, крепким и сладким, и побольше. — Глаз повреждён, сударь? Официант! Сырой бифштекс для глаза сего джентльмена — нет ничего лучше сырого бифштекса от ушиба, сударь; холодный фонарный столб тоже очень хорош, но фонарный столб неудобен — чертовски странно стоять полчаса на открытой улице, прижавшись глазом к фонарному столбу — а? — очень хорошо — ха! ха! И незнакомец, не переводя духа, единым духом проглотил добрых полпинты дымящегося бренди с водою и бросился в кресло с таким видом, будто не произошло ничего необыкновенного.

Пока трое его спутников усердно изъявляли свою благодарность новому знакомцу, мистер Пиквик имел досуг рассмотреть его одеяние и наружность.

Он был среднего роста, но худоба его тела и длина ног придавали ему вид гораздо более высокого человека. Зелёный сюртук был щегольскою одеждою во дни фраков с разрезными фалдами, но, очевидно, в те времена украшал собою мужа гораздо более низкого, нежели незнакомец, ибо грязные и выцветшие рукава едва доходили ему до запястий. Сюртук был застёгнут под самый подбородок, с явною опасностью разорвать спину; а шею его украшал старый галстук без малейшего признака воротничка рубашки. Его скудные чёрные панталоны являли там и сям те блестящие пятна, кои свидетельствуют о долгой службе, и были туго стянуты ремнями поверх пары чинёных-перечинёных башмаков, словно дабы скрыть грязные белые чулки, кои, однако ж, были отчётливо видны. Длинные чёрные волосы небрежными волнами выбивались из-под каждого бока его старой, сдавленной шляпы; а промеж верхами его перчаток и обшлагами рукавов сюртука можно было заметить проблески обнажённых запястий. Лицо его было худо и измождено; но некое неописуемое выражение развязной наглости и совершенного самообладания проникало всего человека.

Таков был сей индивид, на коего мистер Пиквик взирал сквозь свои очки (кои он, к счастью, обрёл вновь) и к коему он обратился, когда друзья его истощили свои излияния, дабы в избранных выражениях принести ему горячую благодарность за недавнюю помощь.

— Ничего, бывает, — прервал незнакомец сие излияние весьма кратко. — Сказано довольно, более не надобно. Бойкий малый сей извозчик — ловко орудует кулаками; но будь я на месте вашего друга в зелёной шляпе — разрази меня гром! — расквасил бы ему физиономию, ей-ей! — свинячий шёпот, да и пирожнику тоже. Всё чепуха.

Сия связная речь была прервана появлением рочестерского кучера, возвестившего, что «Коммодор» вот-вот отправится.

— «Коммодор»! — вскричал незнакомец, вскакивая. — Моя карета — место заказано — одно снаружи — оставляю вам платить за бренди с водой — надобна сдача с пятифунтовой бумажки — скверное серебро — бирмингемские пуговицы — не пойдёт — не годится — а? — И он покачал головой самым многозначительным образом.

Случилось так, что мистер Пиквик и три его спутника также положили сделать Рочестер своей первой остановкой; и, сообщив новообретённому знакомцу, что они направляются в тот же город, они согласились занять места в задке кареты, где могли сидеть все вместе.

— Взбирайтесь! — сказал незнакомец, помогая мистеру Пиквику взобраться на крышу с такой поспешностью, что весьма существенно ущемил степенность осанки сего джентльмена.

— Есть ли багаж, сэр? — осведомился кучер.

— Кто? Я? Свёрток в коричневой бумаге — вот и всё. Прочий багаж отправлен водою — упаковочные ящики, заколоченные гвоздями — величиной с дома — тяжёлые, тяжёлые, чертовски тяжёлые, — отвечал незнакомец, запихивая в карман столько, сколько мог, из свёртка в коричневой бумаге, который являл самые подозрительные признаки содержимого: одну рубашку и носовой платок.

— Головы, головы — берегите головы! — вскричал словоохотливый незнакомец, когда они выезжали под низкую арку, служившую в те дни входом на каретный двор. — Ужасное место — опасное дело — намедни — пятеро детей — мать — высокая леди, ела бутерброды — забыла про арку — треск — стук — дети оглядываются — головы у матери нет — бутерброд в руке — нечем в рот положить — глава семейства долой — ужасно, ужасно! Любуетесь Уайтхоллом, сэр? — прекрасное место — маленькое окошко — у кого-то другого там голова слетела, а, сэр? — он тоже недостаточно зорко глядел — а, сэр, а?

— Я размышляю, — молвил мистер Пиквик, — о странной изменчивости дел человеческих.

— А! Понимаю — сегодня в дверь дворца входишь, завтра в окно вылетаешь. Философ, сэр?

— Наблюдатель человеческой природы, сэр, — отвечал мистер Пиквик.

— А, и я тоже. Большинство людей таковы, когда делать нечего и взять нечего. Поэт, сэр?

— Мой друг мистер Снодграсс имеет сильную склонность к поэзии, — сказал мистер Пиквик.

— И я тоже, — сказал незнакомец. — Эпическая поэма — десять тысяч строк — Июльская революция — сочинена на месте — днём Марс, ночью Аполлон — бах! полевое орудие, дзынь! лира.

— Вы присутствовали при той славной сцене, сэр? — спросил мистер Снодграсс.

— Присутствовал! Ещё бы! — воскликнул незнакомец. — Выпалил из мушкета — воспламенился идеей — вбежал в винную лавку — записал — обратно — вжик, бах! — другая идея — снова в винную лавку — перо и чернила — обратно — руби и коли — славное было время, сэр. Охотник, сэр? — внезапно обратился он к мистеру Уинклю.

Замечательный пример пророческой силы воображения мистера Джингла: сей разговор происходил в 1827 году, а Июльская революция — в 1830-м.

— Немного, сударь, — отвечал тот джентльмен.

— Славное занятие, сударь, — славное занятие. — Собаки, сударь?

— Не теперь, — сказал мистер Уинкль.

— Ах! вам надлежало бы держать собак — прекрасные животные — разумные твари — была у меня некогда собака — пойнтер — удивительный инстинкт — отправился я однажды на охоту — вхожу в огороженное место — свистнул — собака остановилась — свистнул снова — Понто — не идёт; стоит как вкопанный — позвал его — Понто, Понто — не двигается — собака оцепенела — уставилась на доску — взглянул вверх, вижу надпись: «Егерь имеет приказ застрелить всех собак, найденных в сем огороженном месте» — не захотела переступить — удивительная собака — драгоценная собака — весьма.

— Странный случай, — заметил мистер Пиквик. — Позволите ли мне занести его в мои записки?

— Непременно, сударь, непременно — ещё сотня анекдотов о том же животном. — Прелестная девушка, сударь (к мистеру Трейси Тапмену, который бросал весьма антипиквикские взгляды на молодую особу у дороги).

— Весьма! — сказал мистер Тапмен.

— Английские девушки не столь хороши, как испанские — благородные создания — смоляные волосы — чёрные очи — прелестные формы — милые создания — прекрасны.

— Вы бывали в Испании, сударь? — спросил мистер Трейси Тапмен.

— Жил там — целые века. — Многие победы, сударь? — осведомился мистер Тапмен.

— Победы! Тысячи. Дон Боларо Физзиг — гранд — единственная дочь — Донна Кристина — великолепное создание — любила меня до безумия — ревнивый отец — благородная дочь — красивый англичанин — Донна Кристина в отчаянии — синильная кислота — желудочный насос в моём саквояже — операция произведена — старый Боларо в восторге — согласие на наш союз — соединение рук и потоки слёз — романтическая история — весьма.

— Особа сия находится ныне в Англии, сударь? — осведомился мистер Тапмен, на которого описание её прелестей произвело сильное впечатление.

— Умерла, сударь, умерла, — сказал незнакомец, прикладывая к правому глазу последний остаток весьма ветхого батистового платка. — Так и не оправилась после желудочного насоса — подорванное здоровье — пала жертвой.

— А её отец? — спросил поэтический Снодграсс.

— Раскаяние и горесть, — отвечал незнакомец. — Внезапное исчезновение — толки во всём городе — повсюду искали безуспешно — общественный фонтан на большой площади внезапно перестал играть — прошли недели — всё ещё не действует — наняли работников прочистить его — спустили воду — обнаружили тестя, застрявшего головой вниз в главной трубе, с полным признанием в правом сапоге — вытащили его, и фонтан снова заиграл, как ни в чём не бывало.

— Позволите ли мне занести сию маленькую романтическую историю в мои записки, сударь? — спросил мистер Снодграсс, глубоко тронутый.

— Непременно, сударь, непременно — ещё пятьдесят, ежели угодно слушать — странная жизнь моя — довольно любопытная история — не необыкновенная, но своеобразная.

В сем духе, изредка потягивая из стаканчика эль, пока меняли лошадей, незнакомец продолжал свой путь, покуда они не достигли Рочестерского моста; к тому времени записные книжки как мистера Пиквика, так и мистера Снодграсса были совершенно заполнены извлечениями из его приключений.

— Величественные развалины! — воскликнул мистер Огастес Снодграсс со всем тем поэтическим пылом, коим он отличался, когда перед ними предстал прекрасный старинный замок.

— Что за зрелище для антиквара! — вот какие слова слетели с уст мистера Пиквика, едва приложил он к глазу свою подзорную трубу.

— Ах, славное место! — молвил незнакомец. — Великолепное здание — мрачные стены — шаткие арки — темные закоулки — разрушающиеся лестницы — и старый собор тоже — запах сырости — ступени стерты ногами пилигримов — маленькие саксонские двери — исповедальни, словно кассы в театре — престранный народ были эти монахи — папы, лорды-казначеи и всякие старики с красными рожами и разбитыми носами, что ни день являлись — еще кожаные куртки — фитильные ружья — саркофаг — славное место — и старые предания тоже — странные истории — превосходно! — И незнакомец продолжал говорить сам с собою, покуда они не достигли гостиницы «Бык» на Хай-стрит, где остановился дилижанс.

— Вы здесь остановитесь, сударь? — осведомился мистер Натаниэль Уинкль.

— Здесь? — нет — а вам бы лучше — хорошая гостиница — славные постели — рядом дом Райта — дорого — очень дорого — полгинеи лишних в счете, ежели взглянуть на официанта — сдерут с вас больше, ежели вы обедаете у приятеля, нежели когда обедаете в кофейной комнате — престранный народ — весьма.

Мистер Уинкль обратился к мистеру Пиквику и пробормотал несколько слов; шепот перешел от мистера Пиквика к мистеру Снодграссу, от мистера Снодграсса к мистеру Тапмену, и все обменялись утвердительными кивками. Мистер Пиквик обратился к незнакомцу.

— Вы оказали нам нынешним утром весьма важную услугу, сударь, — сказал он. — Не позволите ли нам предложить вам небольшое выражение нашей признательности, испросив чести вашего общества за обедом?

— Великое удовольствие — не смею навязывать, но жареная курица с грибами — превосходная вещь! В котором часу?

— Дайте припомнить, — отвечал мистер Пиквик, взглянув на часы. — Теперь уже около трех. Не назначить ли нам пять?

— Меня устраивает превосходно, — сказал незнакомец. — Ровно в пять — до тех пор — берегите себя. — И, приподняв свою смятую шляпу на несколько дюймов над головой и небрежно водрузив ее обратно, сильно набекрень, незнакомец, у которого из кармана торчала половина свертка в коричневой бумаге, бодро зашагал через двор и свернул на Хай-стрит.

— Очевидно, путешественник, посетивший многие страны, и внимательный наблюдатель людей и вещей, — заметил мистер Пиквик.

— Я бы желал увидеть его поэму, — сказал мистер Снодграсс.

— Я бы желал увидеть ту собаку, — сказал мистер Уинкль.

Мистер Тапмен ничего не сказал; но он подумал о донне Кристине, о желудочном насосе и о фонтане, и глаза его наполнились слезами.

Когда была нанята отдельная гостиная, осмотрены спальни и заказан обед, компания вышла осмотреть город и его окрестности.

Из тщательного изучения заметок мистера Пиквика о четырех городах — Страуде, Рочестере, Чатеме и Бромптоне — мы не находим, чтобы его впечатления от их внешнего вида сколько-нибудь существенно отличались от впечатлений прочих путешественников, посещавших те же места. Общее его описание легко поддается сокращению.

«Главнейшими произведениями сих городов, — говорит мистер Пиквик, — по-видимому, являются солдаты, матросы, евреи, мел, креветки, офицеры и верфяные рабочие. Товары, кои по преимуществу выставляются на продажу на улицах, суть: морские припасы, хард-бейк, яблоки, камбала и устрицы. Улицы представляют собой зрелище живое и оживленное, чему причиной по преимуществу веселость военных. Истинно отрадно для филантропического ума лицезреть сих доблестных мужей, шатающихся под влиянием избытка как животных, так и горячительных напитков; паче же когда вспомнишь, что следование за ними и шутки с ними составляют дешевое и невинное развлечение для мальчишеского населения. Ничто, — присовокупляет мистер Пиквик, — не может превзойти их благодушия. Всего лишь за день до моего прибытия один из них был наигрубейшим образом оскорблен в доме трактирщика. Буфетчица наотрез отказалась наливать ему еще; в ответ на что он (единственно в шутку) обнажил свой штык и ранил девицу в плечо. И, однако же, сей прекрасный малый был первым, кто наутро явился в тот дом и изъявил готовность оставить сие дело без внимания и забыть о случившемся!

«Потребление табаку в сих городах, — продолжает мистер Пиквик, — должно быть весьма велико, и запах, наполняющий улицы, должен быть чрезвычайно приятен для тех, кто чрезвычайно любит курить. Поверхностный путешественник мог бы возразить против грязи, составляющей их отличительную черту; но для тех, кто видит в ней указание на торговлю и коммерческое процветание, она поистине отрадна».

Ровно в пять часов явился незнакомец, а вскоре после того и обед. Он избавился от своего свёртка в коричневой бумаге, но не сделал никаких перемен в своем одеянии и был, если возможно, еще более словоохотлив, чем прежде.

— Что это? — осведомился он, когда официант снял одну из крышек.

— Камбала, сэр.

— Камбала! Ах! Превосходная рыба — вся из Лондона — владельцы депо дилижансов устраивают политические обеды — перевозка камбалы — дюжины корзин — хитрые малые. Стакан вина, сэр.

— С удовольствием, — сказал мистер Пиквик; и незнакомец выпил вино сперва с ним, затем с мистером Снодграссом, затем с мистером Тапменом, затем с мистером Уинклем, а затем со всей компанией разом — почти столь же быстро, как говорил.

— Чертова кутерьма на лестнице, официант, — сказал незнакомец. — Стулья вносят — плотники сходят — лампы, бокалы, арфы. Что затевается?

— Бал, сэр, — отвечал официант.

— Ассамблея, а?

— Нет, сэр, не ассамблея, сэр. Бал в пользу благотворительности, сэр.

— Много ли здесь красивых женщин, позвольте узнать, сэр? — осведомился мистер Тапмен с великим интересом.

— Великолепных — превосходных. Кент, сэр — всякий знает Кент — яблоки, вишни, хмель и женщины. Стакан вина, сэр!

— С величайшим удовольствием, — отвечал мистер Тапмен. Незнакомец наполнил и осушил.

— Весьма желал бы я туда отправиться, — молвил мистер Тапмен, возвращаясь к предмету бала, — весьма желал бы.

— Билеты у стойки, сударь, — вмешался официант, — по полгинеи каждый, сударь.

Мистер Тапмен вновь изъявил горячее желание присутствовать на сем празднестве; но, не встретив отклика в померкшем взоре мистера Снодграсса или в рассеянном взгляде мистера Пиквика, он с великим усердием обратился к портвейну и десерту, только что поставленным на стол. Официант удалился, и компания осталась наслаждаться уютными двумя часами, следующими за обедом.

— Прошу прощения, сударь, — сказал незнакомец, — бутылка стоит — пустите её по кругу — по солнцу — сквозь петлицу — без остатков на дне, — и он осушил свой бокал, который наполнил минуты две назад, и налил себе другой, с видом человека, к сему привычного.

Вино пошло по кругу, и был заказан новый запас. Посетитель говорил, пиквикисты слушали. Мистер Тапмен с каждым мгновением всё более склонялся к балу. Лицо мистера Пиквика пылало выражением всеобщего человеколюбия, а мистер Уинкль и мистер Снодграсс крепко заснули.

— Наверху начинают, — сказал незнакомец, — слышите компанию — скрипки настраиваются — вот и арфа — пошли. Различные звуки, доносившиеся вниз, возвестили о начале первой кадрили.

— Как бы я хотел пойти, — вновь промолвил мистер Тапмен.

— И я бы тоже, — сказал незнакомец, — проклятый багаж — тяжёлые шмаки — не в чем идти — странно, не правда ли?

Надобно заметить, что всеобщее благожелательство было одной из главных черт пиквикской теории, и никто не отличался столь ревностным соблюдением сего благородного принципа, как мистер Трейси Тапмен. Число случаев, занесённых в Труды Общества, когда сей превосходный человек направлял предметы благотворительности к домам других членов ради получения поношенной одежды или денежного вспомоществования, почти невероятно. — Я был бы весьма рад одолжить вам смену платья для сего случая, — сказал мистер Трейси Тапмен, — но вы довольно стройны, а я...

— Довольно толст — взрослый Вакх — обрезал листья — слез с бочки и облачился в керси, а? — не двойной перегонки, но двойной валки — ха! ха! передайте вино.

Было ли мистер Тапмен несколько возмущён повелительным тоном, коим ему велели передавать вино, которое незнакомец столь быстро распивал, или же он счёл должным оскорбиться тем, что влиятельного члена Пиквикского клуба бесславно сравнивают с Вакхом, слезшим с бочки, — сие доподлинно не установлено. Он передал вино, дважды кашлянул и несколько секунд смотрел на незнакомца сурово и пристально; но поскольку сей индивидуум казался совершенно невозмутимым и весьма спокойным под его испытующим взглядом, мистер Тапмен постепенно смягчился и вновь обратился к предмету бала.

— Я хотел заметить, сударь, — молвил он, — что хотя моё платье будет вам слишком просторно, костюм моего друга, мистера Уинкля, возможно, придётся вам впору.

Незнакомец окинул взглядом фигуру мистера Уинкля, и в очах его блеснуло удовлетворение, когда он произнёс: — Как раз то, что надобно.

Мистер Тапмен огляделся вокруг. Вино, простёршее своё усыпительное влияние на мистера Снодграсса и мистера Уинкля, подкралось и к чувствам мистера Пиквика. Сей джентльмен постепенно прошёл через все стадии, кои предшествуют летаргии, порождённой обедом и его последствиями. Он претерпел обычные переходы от вершины веселья к бездне уныния и от бездны уныния к вершине веселья. Подобно газовому фонарю на улице, когда ветер гуляет в трубе, он явил на мгновение неестественное сияние, затем опустился столь низко, что едва можно было его различить; спустя короткое время он вновь вспыхнул, дабы осветить всё на миг; потом замерцал неровным, колеблющимся светом — и погас окончательно. Голова его поникла на грудь, и лишь непрерывный храп, временами прерываемый лёгким попёрхиванием, был единственным слышимым свидетельством присутствия сего великого мужа.

Искушение присутствовать на балу и составить первое впечатление о красоте кентских дам было сильно в мистере Тапмене. Искушение взять с собою незнакомца было столь же велико. Он был совершенно не знаком с сим местом и его обитателями, а незнакомец, казалось, обладал столь же глубоким знанием и того, и другого, словно прожил там с младенчества. Мистер Уинкль спал, а мистер Тапмен имел достаточный опыт в подобных делах, чтобы знать: едва тот проснётся, он, по обычному ходу вещей, тяжело покатится к постели. Он колебался. — Наполните ваш бокал и передайте вино, — сказал неутомимый гость.

Мистер Тапмен исполнил, как ему было велено; и дополнительное возбуждение от последнего бокала утвердило его решение.

— Спальня Уинкля смежна с моею, — сказал мистер Тапмен. — Если я разбужу его сейчас, мне не удастся втолковать ему, что мне надобно; но я знаю, что у него есть парадный костюм в ковровой сумке; и если вы наденете его на бал, а по возвращении снимете, я смогу положить его на место, нимало не беспокоя его этим делом.

— Превосходно, — сказал незнакомец. — Чудесный план — престранное положение — четырнадцать сюртуков в упаковочных ящиках, а приходится носить чужой — очень хорошая мысль, право, очень.

— Надобно приобрести билеты, — сказал мистер Тапмен.

— Не стоит разменивать гинею, — возразил незнакомец. — Бросим жребий, кто заплатит за обоих — я называю; вы крутите — в первый раз — женщина — женщина — обольстительная женщина, — и соверен упал на стол драконом (из вежливости именуемым женщиной) кверху.

Мистер Тапмен позвонил в колокольчик, купил билеты и заказал комнатные подсвечники. Через четверть часа незнакомец был полностью облачён в полный костюм мистера Натаниэля Уинкля.

— Сюртук-то новёхонек, — заметил мистер Тапмен, покуда незнакомец с великим самодовольством разглядывал себя в трюмо. — Первый, что сшит с нашею клубною пуговицей. — И он обратил внимание спутников своих на крупную позолоченную пуговицу, в средоточии коей красовался бюст мистера Пиквика, а по сторонам — буквы «П.К.».

— «П.К.»? — молвил незнакомец. — Чудной знак — портрет старого малого и «П.К.» — что сие означает? «Пиквиковский костюм», ась?

Мистер Тапмен, с возрастающим негодованием и великою важностью, разъяснил таинственное начертание.

— А талия-то коротковата, не так ли? — вопросил незнакомец, извиваясь всем телом, дабы уловить в зеркале вид пуговиц на поясе, кои приходились ему чуть не на самой середине спины. — Словно с почтальона мундир — чудные те мундиры — шьются подрядом — без мерки — таинственные провидения Господни — всем низкорослым достаются долгополые сюртуки — всем долговязым — короткополые. — Твердя таким манером, новый спутник мистера Тапмена приладил на себе одеяние, вернее сказать, одеяние мистера Уинкля, и, в сопровождении мистера Тапмена, вознёсся по лестнице, ведущей в бальную залу.

— Чьи имена прикажете, сударь? — вопросил человек у дверей. Мистер Трейси Тапмен уже шагнул вперёд, дабы объявить собственные титулы, как незнакомец воспрепятствовал ему.

— Никаких имён! — а затем шепнул мистеру Тапмену: — Имена не годятся — неведомы — имена-то по-своему весьма хороши, да не велики — отличные имена для малого собрания, но впечатления на публичных ассамблеях не произведут — инкогнито — вот что — джентльмены из Лондона — знатные иностранцы — что угодно. — Двери распахнулись, и мистер Трейси Тапмен с незнакомцем вступили в бальную залу.

То была длинная комната с обитыми малиновым сукном скамьями и восковыми свечами в хрустальных люстрах. Музыканты были надёжно заперты в возвышавшейся клетке, а две или три пары танцующих методически проделывали кадриль. В смежной карточной комнате составились два стола, и две пары пожилых дам, с соответственным числом дородных джентльменов, резались там в вист.

Финал завершился, танцующие прохаживались по зале, а мистер Тапмен и его спутник расположились в углу, дабы наблюдать за обществом.

— Очаровательные женщины! — молвил мистер Тапмен.

— Погодите минутку, — возразил незнакомец. — Скоро будет потеха — знать ещё не прибыла — чудное место — верфяные люди высшего ранга не знают верфяных людей низшего ранга — верфяные люди низшего ранга не знают мелкопоместного дворянства — мелкопоместное дворянство не знает торговцев — комиссар не знает никого.

— Кто сей мальчуган со светлыми волосами и розовыми глазками, в фантастическом наряде? — осведомился мистер Тапмен.

— Тише, прошу вас — розовые глазки — маскарадный костюм — мальчуган — чепуха — прапорщик 97-го полка — достопочтенный Уилмот Снайп — знатная фамилия — Снайпы — очень.

— Сэр Томас Клаббер, леди Клаббер и мисс Клаббер! — возгласил человек у двери зычным голосом. Великое волнение охватило всю залу при появлении высокого джентльмена в синем сюртуке с блестящими пуговицами, дородной дамы в синем атласе и двух юных девиц, столь же дородных, в модных платьях того же оттенка.

— Комиссар — глава верфи — великий человек — чрезвычайно великий человек, — шепнул незнакомец на ухо мистеру Тапмену, покуда благотворительный комитет препровождал сэра Томаса Клаббера с семейством в верхний конец комнаты. Достопочтенный Уилмот Снайп и прочие знатные господа поспешили воздать должное мисс Клаббер; сэр Томас Клаббер стоял навытяжку и величественно взирал поверх своего чёрного шейного платка на собравшееся общество.

— Мистер Смити, миссис Смити и мисс Смити, — возвестил следующий выход.

— Кто таков мистер Смити? — осведомился мистер Трейси Тапмен.

— Нечто при верфи, — отвечал незнакомец. Мистер Смити почтительно поклонился сэру Томасу Клабберу; сэр Томас Клаббер ответил на приветствие с сознательным снисхождением. Леди Клаббер окинула миссис Смити и её семейство телескопическим взглядом сквозь свой лорнет; миссис Смити, в свою очередь, уставилась на некую миссис Кое-Кого-Иную, чей муж вовсе не состоял при верфи.

— Полковник Балдер, миссис полковник Балдер и мисс Балдер, — возвестили следующих прибывших.

— Глава гарнизона, — отвечал незнакомец на вопросительный взгляд мистера Тапмена.

Мисс Балдер была радушно принята мисс Клаббер; приветствие между миссис полковник Балдер и леди Клаббер было самого нежного свойства; полковник Балдер и сэр Томас Клаббер обменялись табакерками и весьма походили на пару Александров Селкирков — «Монархов всего, что они обозревали».

Покамест местная аристократия — Балдеры, Клабберы и Снайпы — сохраняла своё достоинство в верхнем конце залы, прочие сословия общества подражали их примеру в других её частях. Менее аристократичные офицеры 97-го полка посвятили себя семействам менее важных чиновников с верфи. Жёны поверенных и жена виноторговца возглавляли ещё один разряд (жена пивовара навещала Балдеров); а миссис Томлинсон, содержательница почтовой конторы, по общему согласию, казалось, была избрана предводительницей торговой партии.

Одним из самых заметных лиц в своём кругу был маленький толстяк с кольцом торчащих чёрных волос вокруг головы и обширной лысиной на макушке — доктор Слэммер, хирург 97-го полка. Доктор нюхал табак со всеми, болтал со всеми, смеялся, танцевал, острил, играл в вист, делал всё и бывал везде. К этим занятиям, сколь многообразны они ни были, маленький доктор присовокупил ещё одно, поважнее прочих: он неутомимо оказывал самое неослабное и преданное внимание маленькой старой вдове, чьё богатое платье и обилие украшений свидетельствовали, что она была бы весьма желательным прибавлением к ограниченному доходу.

На доктора и вдову уже некоторое время были устремлены взоры как мистера Тапмена, так и его спутника, когда незнакомец прервал молчание.

«Денег куча — старуха — доктор напыщенный — мысль недурна — забавно», — вот какие внятные фразы слетели с его уст. Мистер Тапмен вопросительно взглянул ему в лицо. «Я станцую с вдовой», — сказал незнакомец.

«Кто она?» — осведомился мистер Тапмен.

«Не знаю — в жизнь свою не видывал — отобью у доктора — пошло». И незнакомец немедля пересёк комнату и, прислонившись к каминной полке, начал взирать с видом почтительного и меланхолического восхищения на полное лицо маленькой старой леди. Мистер Тапмен глядел на это в немом изумлении. Незнакомец действовал быстро; маленький доктор танцевал с другой дамой; вдова уронила веер; незнакомец поднял его и подал — улыбка — поклон — реверанс — несколько слов разговора. Незнакомец смело подошёл к распорядителю бала и возвратился с ним; маленькая вступительная пантомима; и незнакомец с миссис Баджер заняли свои места в кадрили.

Изумление мистера Тапмена при столь решительном образе действий, сколь велико оно ни было, неизмеримо превзошло изумление доктора. Незнакомец был молод, и вдова была польщена. Внимание доктора оставалось незамеченным вдовой, а негодование доктора было совершенно потеряно для его невозмутимого соперника. Доктор Слэммер был парализован. Он, доктор Слэммер из 97-го полка, был затмён в одно мгновение человеком, которого никто никогда прежде не видывал и которого никто даже теперь не знал! Доктор Слэммер — доктор Слэммер из 97-го отвергнут! Невозможно! Этого не могло быть! Да, это было так; вот они. Что! Представляет своего друга! Может ли он верить своим глазам! Он взглянул снова и был вынужден с прискорбием признать правдивость своего зрения: миссис Баджер танцевала с мистером Трейси Тапменом; в этом не могло быть ошибки. Перед ним была вдова, подпрыгивающая туда и сюда всем корпусом с необычайной энергией, и мистер Трейси Тапмен, скачущий вокруг с лицом, выражающим самую глубокую торжественность, танцующий (как многие) так, словно кадриль была не предметом для смеха, а суровым испытанием чувств, которое надлежит встретить с непреклонной решимостью.

Молча и терпеливо сносил доктор всё это — и подношения негуса, и высматривание бокалов, и броски за бисквитами, и всё кокетство, что за сим последовало; но едва незнакомец скрылся, дабы проводить миссис Баджер к её экипажу, как он стремительно вылетел из комнаты, и вся его доселе сдерживаемая ярость, вскипая, проступила на лице испариной гнева.

Незнакомец возвращался, и мистер Тапмен был подле него. Он говорил вполголоса и посмеивался. Маленький доктор жаждал его крови. Тот ликовал. Он восторжествовал.

— Сударь! — произнёс доктор грозным голосом, извлекая визитную карточку и отступая в угол коридора. — Моя фамилия Слэммер, доктор Слэммер, сударь — 97-й полк — Чатемские казармы — вот моя карточка, сударь, моя карточка. Он добавил бы ещё, но негодование пресекло его речь.

— А! — хладнокровно отвечал незнакомец. — Слэммер — премного обязан — любезное внимание — я теперь не болен, Слэммер — но когда захвораю — разбужу вас.

— Вы... вы увертливый плут, сударь, — задыхаясь, вымолвил разъярённый доктор, — трус — подлец — лжец — а... а... неужели ничто не побудит вас вручить мне вашу карточку, сударь! — А! понимаю, — сказал незнакомец вполголоса, — негус здесь чересчур крепок — хозяин щедр — весьма неосмотрительно — весьма — лимонад гораздо лучше — жаркие комнаты — пожилые джентльмены — наутро страдают — жестоко — жестоко; и он шагнул вперёд.

— Вы остановились в этом доме, сударь, — сказал разгневанный человечек. — Вы сейчас пьяны, сударь; вы услышите обо мне завтра утром, сударь. Я разыщу вас, сударь; я разыщу вас.

— Лучше уж вы меня разыщите, чем застанете дома, — отвечал невозмутимый незнакомец.

Доктор Слэммер метнул взгляд, полный неизъяснимой свирепости, и с негодующим стуком водрузил шляпу на голову; незнакомец же и мистер Тапмен поднялись в спальню последнего, дабы возвратить занятое оперение бессознательному Уинклю.

Тот джентльмен крепко спал; возвращение совершилось быстро. Незнакомец был чрезвычайно шутлив; а мистер Трейси Тапмен, совершенно одурманенный вином, негусом, огнями и дамами, почитал всю эту историю за превосходную шутку. Новый его приятель удалился; и, испытав некоторое затруднение в отыскании отверстия в ночном колпаке, изначально предназначенного для помещения головы, и, наконец, опрокинув подсвечник в борьбе за его водружение, мистер Трейси Тапмен ухитрился забраться в постель посредством ряда сложных эволюций и вскоре погрузился в сон.

Едва пробило семь часов следующего утра, как всеобъемлющий ум мистера Пиквика был исторгнут из состояния беспамятства, в кое поверг его сон, громким стуком в дверь его опочивальни.

— Кто там? — вопросил мистер Пиквик, вскакивая в постели.

— Чистильщик сапог, сударь.
— Что тебе надобно?
— Позвольте узнать, сударь, который из джентльменов вашей компании носит ярко-синий сюртук с позолоченной пуговицей, на коей вытиснено «П.К.»?

«Сюртук отдали чистить, — подумал мистер Пиквик, — а слуга запамятовал, кому он принадлежит». — Мистер Уинкль! — воззвал он. — Через две комнаты отсюда, направо.
— Покорнейше благодарю, сударь, — молвил чистильщик сапог и удалился.

— В чём дело? — вскричал мистер Тапмен, когда громкий стук в его дверь исторг его из забытья безмятежного сна.

— Могу ли я перемолвиться с мистером Уинклем, сударь? — отвечал из-за двери чистильщик сапог.

— Уинкль! Уинкль! — завопил мистер Тапмен, обращаясь к внутренней комнате. — Ась? — отозвался слабый голос из-под одеяла.

— Тебя спрашивают — кто-то у двери; и, сделав сие усилие, дабы произнести сии слова, мистер Трейси Тапмен повернулся на другой бок и вновь погрузился в глубокий сон.

— Спрашивают! — молвил мистер Уинкль, поспешно выпрыгивая из постели и набрасывая на себя кое-какую одежду. — Спрашивают! В такой дали от города — кому, чёрт возьми, я мог понадобиться?

— Джентльмен в кофейной комнате, сударь, — отвечал чистильщик сапог, когда мистер Уинкль отворил дверь и предстал пред ним. — Джентльмен говорит, что не задержит вас и на минуту, сударь, но не принимает никаких отказов.

— Весьма странно! — промолвил мистер Уинкль. — Я сейчас сойду вниз.

Он наскоро укутался в дорожную шаль и халат и спустился по лестнице. Какая-то старуха и двое официантов убирали кофейную комнату, а офицер в повседневной форме глядел в окно. Он обернулся, когда вошёл мистер Уинкль, и чопорно наклонил голову. Приказав прислуге удалиться и весьма тщательно затворив дверь, он произнёс:

— Мистер Уинкль, полагаю?

— Моя фамилия Уинкль, сударь.

— Вы не удивитесь, сударь, когда я сообщу вам, что явился сюда сим утром по поручению моего друга, доктора Слэммера из 97-го полка.

— Доктора Слэммера! — воскликнул мистер Уинкль.

— Доктора Слэммера. Он просил меня передать вам своё мнение, что поведение ваше вчерашним вечером было такого свойства, коего ни один джентльмен не может стерпеть; и (прибавил он) коего ни один джентльмен не дозволил бы себе по отношению к другому.

Изумление мистера Уинкля было столь искренним и столь явным, что не могло укрыться от взора приятеля доктора Слэммера; посему он продолжал:

— Мой друг, доктор Слэммер, поручил мне присовокупить, что он твёрдо убеждён: вы были пьяны в течение некоторой части вечера и, возможно, не сознавали всей степени оскорбления, коего вы были повинны. Он уполномочил меня сказать, что, ежели сие будет приведено в оправдание вашего поведения, он согласится принять письменное извинение, составленное вами под мою диктовку.

— Письменное извинение! — повторил мистер Уинкль самым выразительным тоном крайнего изумления.

— Разумеется, вам известна альтернатива, — хладнокровно ответствовал посетитель.

— Было ли сие поручение вручено вам поименно для передачи мне? — осведомился мистер Уинкль, чей рассудок был безнадёжно смущён сим необычайным разговором.

— Я сам при сем не присутствовал, — отвечал посетитель, — и, поелику вы решительно отказались вручить вашу визитную карточку доктору Слэммеру, сей джентльмен поручил мне опознать владельца весьма необычного сюртука — ярко-голубого фрака, с позолоченною пуговицею, на коей изображён бюст и буквы «П.К.» (Пиквикского клуба).

Мистер Уинкль буквально пошатнулся от изумления, услышав столь подробное описание собственного одеяния. Друг доктора Слэммера продолжал:

— Из справок, наведённых мною у стойки, я удостоверился, что владелец сего сюртука прибыл сюда вчера пополудни в сопровождении трёх джентльменов. Я немедля обратился к тому, кого описали мне как главу сего общества, и он тотчас указал на вас.

Если бы главная башня Рочестерского замка внезапно сдвинулась с основания и водрузилась напротив окна кофейной комнаты, изумление мистера Уинкля не могло бы сравниться с тем глубочайшим потрясением, какое он испытал, внимая сей речи. Первою его мыслью было, что сюртук его похитили.

— Позволите ли задержать вас на мгновение? — молвил он.

— Сделайте одолжение, — отвечал незваный гость.

Мистер Уинкль поспешно взбежал наверх и дрожащею рукою открыл саквояж. Сюртук лежал на обычном месте, но при ближайшем рассмотрении обнаруживал явные следы того, что был надет минувшею ночью.

— Так и есть, — произнёс мистер Уинкль, роняя сюртук из рук. — Я выпил лишнего за обедом и смутно припоминаю, что бродил по улицам, а после курил сигару. По правде сказать, я был весьма пьян; должно быть, я переменил сюртук, зашёл куда-то и кого-то оскорбил — в том нет сомнения; и сие послание есть ужасное последствие. — Сказав сие, мистер Уинкль направился обратно в кофейную комнату, приняв мрачное и страшное решение принять вызов воинственного доктора Слэммера и покориться наихудшим последствиям, каковые могли воспоследовать.

К сему решению мистера Уинкля побуждали многие соображения, первым из коих была его репутация в клубе. На него всегда взирали как на высочайший авторитет во всех делах, касающихся забав и ловкости, будь то наступательной, оборонительной или же безобидной; и если бы в самый первый раз, когда его подвергли испытанию, он отступил пред лицом своего предводителя, имя его и положение были бы утрачены навеки. Кроме того, он припомнил, что нередко слыхал от непосвящённых в сии дела, будто по уговору между секундантами пистолеты редко заряжаются пулями; и, сверх того, он рассудил, что если обратится к мистеру Снодграссу с просьбою быть его секундантом и опишет опасность в самых ярких красках, сей джентльмен, возможно, сообщит о том мистеру Пиквику, который, без сомнения, не замедлит известить местные власти и тем воспрепятствует убиению или увечью своего последователя.

С таковыми мыслями возвратился он в кофейную комнату и объявил о намерении своём принять вызов доктора.

— Не угодно ли вам будет указать мне на друга вашего, дабы мы могли условиться о времени и месте встречи? — вопросил офицер.

— Сие совершенно излишне, — ответствовал мистер Уинкль. — Назовите их мне, и я после смогу пригласить друга для присутствия.

— Не угодно ли — закат сего вечера? — осведомился офицер небрежным тоном.

— Весьма хорошо, — отвечал мистер Уинкль, в душе своей полагая, что сие весьма дурно.

— Вам знаком Форт-Питт?

— Да; я видел его вчера.

— Если вы возьмёте на себя труд свернуть на поле, что граничит с рвом, пойти по тропинке налево, когда достигнете угла укрепления, и держаться прямо, покуда не увидите меня, я предшествую вам к уединённому месту, где дело сие может быть устроено без опасения помех.

— Без опасения помех! — подумал мистер Уинкль.

— Более, кажется, не о чем договариваться, — молвил офицер.

— Не ведаю ничего сверх того, — ответствовал мистер Уинкль. — Честь имею кланяться.

— Честь имею кланяться, — и офицер, насвистывая весёлый мотив, удалился широким шагом.

Завтрак в то утро прошёл тягостно. Мистер Тапмен не в силах был подняться после непривычного кутежа минувшей ночи; мистер Снодграсс, казалось, страдал от поэтической подавленности духа; и даже мистер Пиквик выказывал необычную приверженность молчанию и содовой воде. Мистер Уинкль жадно подстерегал свой случай: не пришлось ему долго ждать. Мистер Снодграсс предложил посетить замок, и, поелику мистер Уинкль был единственным из прочих членов общества, кто расположен был к прогулке, они отправились вдвоём.

— Снодграсс, — молвил мистер Уинкль, когда они свернули с людной улицы. — Снодграсс, друг мой любезный, могу ли я положиться на вашу скромность? — Произнося сие, он истово и усердно надеялся, что не может.

— Можете, — ответствовал мистер Снодграсс. — Внемлите моей клятве...

— Нет, нет, — прервал его Уинкль, устрашённый мыслию, что спутник его бессознательно обязуется не доносить. — Не клянитесь, не клянитесь; сие совершенно излишне.

Мистер Снодграсс опустил руку, которую в порыве поэзии воздел было к облакам, произнося вышеозначенное воззвание, и принял позу внимания.

— Мне нужна ваша помощь, друг мой любезный, в деле чести, — сказал мистер Уинкль.

— Вы её получите, — ответствовал мистер Снодграсс, сжимая руку друга.

— С доктором — доктором Слэммером из 97-го полка, — сказал мистер Уинкль, желая придать делу сему сколь возможно более торжественный вид. — Дело с офицером, при поддержке другого офицера, на закате сего вечера, в уединённом поле за Фортом-Питтом.

— Я буду сопровождать вас, — молвил мистер Снодграсс.

Он был изумлён, но отнюдь не устрашён. Удивительно, сколь хладнокровным может быть в подобных случаях всякий, кроме самого участника. Мистер Уинкль запамятовал сие. Он судил о чувствах друга по собственным своим.

— Последствия могут быть ужасны, — сказал мистер Уинкль.

— Уповаю, что нет, — сказал мистер Снодграсс.

— Доктор, полагаю, весьма меткий стрелок, — сказал мистер Уинкль.

— Большинство сих военных таковы, — заметил мистер Снодграсс хладнокровно, — но ведь и вы не хуже, не так ли?

Мистер Уинкль отвечал утвердительно и, видя, что не устрашил своего спутника в должной мере, переменил тактику.

— Снодграсс, — произнёс он голосом, дрожащим от волнения, — если я паду, вы найдёте в пакете, который я вручу вам, записку к моему… к моему батюшке.

Сей выпад также не удался. Мистер Снодграсс был тронут, но взялся доставить записку столь же охотно, как если бы он был почтальоном за два пенса.

— Если я паду, — продолжал мистер Уинкль, — или если падёт доктор, вас, мой любезный друг, будут судить как соучастника до свершения деяния. Неужели я ввергну друга своего в ссылку — быть может, пожизненную!

При сих словах мистер Снодграсс несколько дрогнул, но геройство его было несокрушимо.

— Во имя дружбы, — пылко воскликнул он, — я готов на все опасности!

Как проклинал мистер Уинкль в душе самоотверженную дружбу своего спутника, покуда они молча шагали бок о бок, погружённые каждый в собственные размышления! Утро близилось к концу; он пришёл в отчаяние.

— Снодграсс, — сказал он, внезапно останавливаясь, — не дайте мне быть обманутым в сем деле — не доносите местным властям — не призывайте нескольких блюстителей порядка, дабы взять под стражу меня или доктора Слэммера из 97-го полка, ныне расквартированного в Чатемских казармах, и тем предотвратить сию дуэль! — говорю я, не делайте сего.

Мистер Снодграсс горячо пожал руку друга, с восторгом отвечая:

— Ни за что на свете!

Дрожь пробежала по телу мистера Уинкля, когда убеждение, что ему нечего уповать на страхи друга и что суждено ему стать живою мишенью, овладело им с неодолимой силой.

Когда положение дела было должным образом изложено мистеру Снодграссу, и пара удовлетворительных пистолетов с удовлетворительными принадлежностями — порохом, пулями и капсюлями — была нанята у оружейного мастера в Рочестере, оба друга возвратились в свою гостиницу: мистер Уинкль — дабы размышлять о грядущем поединке, а мистер Снодграсс — дабы приготовить орудия смерти и привести их в надлежащий порядок для немедленного употребления.

Был сумрачный и тяжёлый вечер, когда они вновь вышли в путь для своего неловкого поручения. Мистер Уинкль был закутан в огромный плащ, дабы избежать узнавания, а мистер Снодграсс нёс под своим плащом орудия разрушения.

— Всё ли при вас? — спросил мистер Уинкль взволнованным голосом.

— Всё, — отвечал мистер Снодграсс. — Множество зарядов на случай, если выстрелы не достигнут цели. В ящике четверть фунта пороху, и в кармане у меня две газеты для пыжей.

То были примеры дружбы, за которые всякий человек мог бы с полным основанием чувствовать глубочайшую признательность. Должно полагать, что благодарность мистера Уинкля была слишком сильна для изъявления словами, ибо он ничего не сказал, но продолжал идти — довольно медленно.

— Мы поспели как нельзя кстати, — молвил мистер Снодграсс, когда они перелезали через изгородь первого поля. — Солнце как раз заходит.

Мистер Уинкль взглянул на угасающее светило и с горечью подумал о том, не придётся ли и ему самому «зайти» весьма скоро.

— Вон офицер! — воскликнул мистер Уинкль, пройдя несколько шагов.

— Где? — спросил мистер Снодграсс.

— Вон там — джентльмен в синем плаще.

Мистер Снодграсс посмотрел в направлении, указанном перстом его друга, и узрел фигуру, закутанную, как тот описал. Офицер, дабы явить сознание их присутствия, слегка поманил их рукой; и оба друга последовали за ним поодаль, покуда он удалялся.

Вечер с каждым мгновением становился всё сумрачнее, и унылый ветер завывал над опустевшими полями, подобно великану издалека, что свищет своего дворового пса. Печаль картины наложила мрачный отпечаток на чувства мистера Уинкля. Он вздрогнул, проходя мимо поворота канавы — она казалась исполинской могилой.

Офицер внезапно свернул с тропинки и, перебравшись через частокол и перелезши через изгородь, вступил в уединённое поле. Там ожидали два джентльмена: один был маленький, толстый человек с чёрными волосами, а другой — дородная особа в расшитом сюртуке — сидел с совершенным хладнокровием на походном стуле.

— Другая сторона и, полагаю, хирург, — сказал мистер Снодграсс. — Отпейте-ка бренди.

Мистер Уинкль ухватил плетёную бутыль, которую протянул ему друг, и сделал долгий глоток живительной влаги.

— Мой друг, сэр, мистер Снодграсс, — молвил мистер Уинкль, когда офицер приблизился.

Друг доктора Слэммера поклонился и извлёк футляр, подобный тому, что нёс мистер Снодграсс.

— Нам, кажется, более нечего сказать, сэр, — холодно заметил он, открывая футляр. — В извинениях было решительно отказано.

— Нечего, сэр, — отвечал мистер Снодграсс, который и сам начинал чувствовать себя не совсем ловко.

— Не угодно ли вам выйти вперёд? — спросил офицер.

— Непременно, — отвечал мистер Снодграсс.

Землю отмерили, и предварительные условия были устроены.

— Вы найдёте эти лучше ваших, — сказал секундант противной стороны, вынимая свои пистолеты. — Вы видели, как я их заряжал. Не имеете ли вы возражений против них?

— Отнюдь нет, — отвечал мистер Снодграсс.

Это предложение избавило его от немалого затруднения, ибо прежние его понятия о заряжании пистолета были довольно смутны и неопределённы.

— Тогда мы можем, кажется, расставить наших людей, — заметил офицер с таким равнодушием, словно противники были шахматными фигурами, а секунданты — игроками.

— Полагаю, что можем, — отвечал мистер Снодграсс, который согласился бы на любое предложение, ибо ничего в этом деле не смыслил.

Офицер перешёл к доктору Слэммеру, а мистер Снодграсс приблизился к мистеру Уинклю.

— Всё готово, — молвил он, протягивая пистолет. — Отдайте-ка мне ваш плащ.

— При вас пакет, любезный друг, — промолвил бедный Уинкль. — Всё в порядке, — отвечал мистер Снодграсс. — Будьте твёрды и подстрелите его.

Мистеру Уинклю пришло на ум, что совет сей весьма походит на тот, коий зеваки неизменно дают самому малому мальчику в уличной драке, а именно: «Лезь вперёд и побеждай» — вещь превосходная для рекомендации, если только знаешь, как её исполнить. Однако ж он молча снял свой плащ — а надобно заметить, что плащ сей всегда требовал немало времени для расстёгивания — и принял пистолет. Секунданты удалились; джентльмен, сидевший на походном стуле, последовал их примеру, и противники приблизились друг к другу.

Мистер Уинкль всегда отличался чрезвычайным человеколюбием. Полагают, что именно нежелание намеренно причинить вред ближнему было причиною того, что он зажмурился, достигнув рокового места; и что обстоятельство сие, то есть закрытые глаза, воспрепятствовало ему заметить чрезвычайно странное и необъяснимое поведение доктора Слэммера. Сей джентльмен вздрогнул, вытаращил глаза, отступил, протёр глаза, снова вытаращил их и, наконец, возопил: «Стойте, стойте!»

— Что сие значит? — вопросил доктор Слэммер, когда приятель его и мистер Снодграсс подбежали. — Это не тот человек.

— Не тот человек! — воскликнул секундант доктора Слэммера.

— Не тот человек! — воскликнул мистер Снодграсс.

— Не тот человек! — воскликнул джентльмен с походным стулом в руке.

— Разумеется, нет, — отвечал маленький доктор. — Это не та особа, коя оскорбила меня вчера вечером.

— Весьма необычайно! — воскликнул офицер.

— Весьма, — промолвил джентльмен с походным стулом. — Единственный вопрос состоит в том, не должно ли, по всей форме, считать сего джентльмена, явившегося на место поединка, тою самою особою, коя оскорбила нашего друга, доктора Слэммера, вчера вечером, независимо от того, является ли он таковою на самом деле; — и, произнеся сие предложение с видом весьма мудрым и таинственным, человек с походным стулом взял большую щепотку нюхательного табаку и глубокомысленно огляделся окрест с видом знатока в подобных делах.

Меж тем мистер Уинкль открыл глаза, а равно и уши, услышав, что противник его воззвал о прекращении враждебных действий; и, уразумев из последующих его речей, что в сем деле, вне всякого сомнения, произошла некая ошибка, он тотчас же предвидел, сколь возрастёт его репутация, если он утаит истинную причину своего выхода; посему он смело выступил вперёд и промолвил:

— Я не та особа. Я знаю сие.

— В таком случае, — сказал человек с походным стулом, — сие есть оскорбление доктора Слэммера и достаточное основание для немедленного продолжения.

— Умолкните, прошу вас, Пейн, — молвил секундант доктора. — Отчего вы не сообщили мне сего факта сего утра, сударь?

— Вот именно, вот именно, — промолвил человек с походным стулом с негодованием.

— Умоляю вас, успокойтесь, Пейн, — промолвил другой. — Могу ли я повторить мой вопрос, сударь?

— Ибо, сударь, — отвечал мистер Уинкль, успевший за сие время обдумать свой ответ, — ибо, сударь, вы описали некоего нетрезвого и неджентльменского человека, облачённого в сюртук, который я имею честь не только носить, но и изобрести — сие есть предполагаемый мундир, сударь, Пиквикского клуба в Лондоне. Честь сего мундира я почитаю себя обязанным защищать, а посему, не осведомившись, принял вызов, коим вы меня почтили.

— Любезный сударь, — молвил добродушный маленький доктор, выступая вперёд с простёртою рукою, — я чту вашу доблесть. Позвольте мне сказать, сударь, что я в высшей степени восхищаюсь вашим поведением и крайне сожалею, что причинил вам беспокойство сею встречей, оказавшейся тщетною.

— Прошу вас, не упоминайте об этом, сударь, — сказал мистер Уинкль.

— Я почту за честь ваше знакомство, сударь, — промолвил маленький доктор.

— Сие доставит мне величайшее удовольствие — знать вас, сударь, — отвечал мистер Уинкль. После чего доктор и мистер Уинкль обменялись рукопожатиями, затем мистер Уинкль и лейтенант Тэпплтон (секундант доктора), затем мистер Уинкль и человек с походным стулом и, наконец, мистер Уинкль и мистер Снодграсс — последний из названных джентльменов пребывал в избытке восхищения благородным поведением своего героического друга.

— Полагаю, мы можем разойтись, — сказал лейтенант Тэпплтон.

— Непременно, — присовокупил доктор.

— Если только, — вмешался человек с походным стулом, — если только мистер Уинкль не почитает себя оскорблённым вызовом; в таком случае, я полагаю, он имеет право на удовлетворение.

Мистер Уинкль, с великим самоотречением, выразил себя вполне удовлетворённым уже ныне.

— Или, возможно, — сказал человек с походным стулом, — секундант сего джентльмена мог счесть себя задетым некоторыми замечаниями, кои сорвались с моих уст в начале сей встречи; если так, я буду счастлив дать ему удовлетворение немедленно.

Мистер Снодграсс поспешно засвидетельствовал, что он весьма обязан любезному предложению джентльмена, говорившего последним, от коего он вынужден отказаться лишь по причине своего полного довольства всем ходом дела. Оба секунданта уладили дело, и вся компания покинула поле гораздо более оживлённо, нежели они на оное прибыли.

— Вы долго здесь останетесь? — осведомился доктор Слэммер у мистера Уинкля, когда они шли вместе самым дружеским образом.

— Полагаю, мы покинем сии места послезавтра, — был ответ.

— Уповаю, что буду иметь удовольствие видеть вас и вашего друга у себя в комнатах и провести с вами приятный вечер после сего досадного недоразумения, — молвил маленький доктор. — Не располагаете ли вы нынешним вечером свободным временем?

— У нас здесь есть некоторые знакомые, — отвечал мистер Уинкль, — и мне не хотелось бы покинуть их сегодня. Быть может, вы и ваш друг присоединитесь к нам в гостинице «Бык».

— С превеликим удовольствием, — сказал маленький доктор. — Не будет ли десять часов слишком поздно, чтобы заглянуть на полчасика?

— О, помилуйте, нет, — отвечал мистер Уинкль. — Я почту за величайшее счастье представить вас моим друзьям, мистеру Пиквику и мистеру Тапмену.

— Сие доставит мне, без сомнения, величайшее удовольствие, — ответствовал доктор Слэммер, отнюдь не подозревая, кем был мистер Тапмен.

— Вы непременно придете? — осведомился мистер Снодграсс.

— О, непременно.

Тем временем они достигли дороги. Были обменены сердечные прощания, и общество разлучилось. Доктор Слэммер с друзьями направились в казармы, а мистер Уинкль в сопровождении мистера Снодграсса возвратился в свою гостиницу.