Глава 3. Новое знакомство — Рассказ бродячего актёра — Досадное прерывание и неприятная встреча
Мистер Пиквик ощущал некоторое беспокойство по причине необычайно долгого отсутствия двух своих друзей, чему отнюдь не способствовало уменьшиться их таинственное поведение в течение всего утра. Посему с необыкновенной радостью поднялся он приветствовать их, когда они вновь вошли, и с необыкновенным же любопытством осведомился, что могло задержать их и лишить его общества. В ответ на его вопросы по сему предмету мистер Снодграсс уже готов был предложить историческое повествование о только что описанных обстоятельствах, как вдруг был остановлен, заметив, что в комнате присутствуют не только мистер Тапмен и их вчерашний спутник по дилижансу, но и еще один незнакомец, столь же примечательной наружности. То был человек с изможденным лицом; его желтоватый лик и глубоко впавшие очи были сделаны еще более разительными, нежели создала их природа, прямыми черными волосами, свисавшими спутанными космами до половины лица. Глаза его были почти неестественно ярки и пронзительны; скулы высоки и выступающи; а челюсти столь длинны и худы, что наблюдатель мог бы подумать, будто он на миг стягивает кожу лица неким сокращением мускулов, если бы полуоткрытый рот и неподвижное выражение не свидетельствовали, что таков его обычный вид. Вокруг шеи он носил зеленую шаль, чьи длинные концы беспорядочно свисали на грудь и появлялись по временам из-под протертых петлиц его старого жилета. Верхним одеянием его был длинный черный сюртук; а под ним он носил широкие брюки защитного цвета и большие сапоги, быстро приходившие в ветхость.
На сию неказистую особу и устремился взор мистера Уинкля; к нему же простер руку мистер Пиквик, произнося: «Вот друг нашего друга. Мы ныне утром обнаружили, что друг наш имеет касательство к здешнему театру, хотя и не желает, чтобы о том стало всем ведомо; а сей джентльмен — той же профессии член. Он как раз собирался почтить нас небольшим анекдотом, с оною профессиею связанным, когда вы вошли».
«Анекдотов у него — пруд пруди, — молвил вчерашний незнакомец в зеленом сюртуке, приближаясь к мистеру Уинклю и понижая голос до доверительного шепота. — Чудак первостатейный — трагические роли играет — не актер он вовсе — человек странный — всяческие напасти — Унылый Джимми, зовем мы его на театральном маршруте». Мистер Уинкль и мистер Снодграсс учтиво приветствовали джентльмена, изящно прозванного «Унылым Джимми»; и, потребовав бренди с водой, в подражание прочим из компании, уселись за стол. «Теперь, сударь, — сказал мистер Пиквик, — не окажете ли вы нам любезность, продолжив то, что собирались поведать?»
Унылый человек извлек из кармана грязный сверток бумаги и, обращаясь к мистеру Снодграссу, который как раз достал свою записную книжку, произнес глухим голосом, совершенно соответствовавшим его внешности: «Вы ли будете стихотворец?»
«Я... я несколько упражняюсь в сем роде», — ответствовал мистер Снодграсс, несколько смущенный внезапностью вопроса. «Ах! Поэзия придает жизни то же, что свет и музыка — сцене: сорвите с одной ложные украшения, а с другой — ее иллюзии, и что останется в них подлинного, ради чего стоило бы жить или о чем печься?»
«Сущая правда, сударь», — отвечал мистер Снодграсс.
«Быть перед рампой, — продолжал унылый человек, — все равно что сидеть на пышном придворном зрелище и любоваться шелковыми нарядами пестрой толпы; быть за нею — значит быть из тех, кто эту мишуру изготовляет, — оставленных без попечения и безвестных, предоставленных тонуть или плыть, умирать с голоду или жить, как судьбе угодно».
«Несомненно», — сказал мистер Снодграсс: ибо впалый взор унылого человека покоился на нем, и он почел необходимым что-то изречь.
«Продолжай, Джимми, — молвил испанский путешественник, — будто черноглазая Сьюзен — вся в Даунсе — не каркай — говори смело — веселее». «Не угодно ли вам будет выпить еще стаканчик, прежде чем начать, сударь?» — осведомился мистер Пиквик.
Унылый человек понял намек и, смешав стакан бренди с водой и медленно проглотив половину оного, развернул свиток бумаги и начал, частью читая, частью пересказывая, следующее происшествие, которое мы находим записанным в Трудах клуба под названием «Рассказ бродячего актёра».
Рассказ бродячего актёра
«В том, что я собираюсь поведать, — молвил унылый человек, — нет ничего чудесного; нет в нем даже ничего необыкновенного. Нужда и болезни слишком часто встречаются во многих сословиях, чтобы заслуживать большего внимания, нежели то, кое обычно уделяют самым обыкновенным превратностям человеческой природы. Я собрал воедино эти немногие заметки потому, что предмет их был хорошо мне знаком в течение многих лет. Я проследил его падение, шаг за шагом, покуда наконец он не достиг той крайней степени нищеты, из коей уже никогда не восстал.
Человек, о коем я говорю, был низким актёром пантомимы и, подобно многим из его сословия, закоренелым пьяницей. В лучшие свои дни, прежде чем он был обессилен кутежом и изможден болезнью, он получал хорошее жалованье, которое, будь он осмотрителен и благоразумен, мог бы продолжать получать еще несколько лет — не много; ибо люди сии либо умирают рано, либо, неестественно истощая свои телесные силы, преждевременно утрачивают те физические способности, на коих единственно могут основывать свое пропитание. Однако же его пагубная страсть столь быстро овладела им, что оказалось невозможным употреблять его на тех местах, где он был действительно полезен театру. Пивная имела для него притяжение, коему он не мог противиться. Запущенная болезнь и безнадежная бедность были столь же верным его уделом, как и сама смерть, если бы он продолжал тот же путь; однако он продолжал, и исход можно угадать. Он не мог получить никакого ангажемента, а хлеба ему было надобно.
Всякий, кто сколько-нибудь знаком с театральным делом, знает, какое множество оборванных, обнищавших людей толчется за кулисами большого заведения — не постоянно нанятых актёров, но балетных, участников процессий, акробатов и тому подобных, коих берут на время представления пантомимы или пасхальной постановки, а затем увольняют до тех пор, пока постановка какого-нибудь пышного зрелища не создаст нового спроса на их услуги. К сему образу жизни человек сей был вынужден прибегнуть; и, занимая каждую ночь место в какой-нибудь низкой театральной зале, он разом получал возможность зарабатывать еще несколько шиллингов в неделю и удовлетворять свою старую страсть. Однако вскоре иссяк и сей источник; его беспутство было столь велико, что не позволяло ему заработать даже ту жалкую подачку, кою он мог бы таким образом добыть, и он был в действительности доведен до состояния, граничащего с голодной смертью, лишь изредка добывая кое-что, занимая у старых товарищей или получая выход на сцену в одном из самых захудалых второстепенных театров; а когда ему удавалось что-либо заработать, он тратил это по-старому.
Около сего времени, когда он уже более года существовал неизвестно как, я получил краткий ангажемент в одном из театров на Суррейском берегу реки, и там увидел я сего человека, коего потерял из виду на некоторое время; ибо я странствовал по провинциям, а он таился в лондонских переулках и закоулках. Я уже переоделся, дабы покинуть театр, и пересекал сцену, направляясь к выходу, как вдруг он коснулся моего плеча. Вовек не забыть мне того отвратительного зрелища, кое предстало моим очам, когда я обернулся. Он был облачен для пантомимы во всю нелепость клоунского наряда. Призрачные фигуры в Пляске смерти, самые ужасные обличья, кои когда-либо изображал на холсте искуснейший живописец, не являли и половины столь жуткого вида. Его раздутое тело и сморщенные ноги — уродство коих было усугублено во сто крат фантастическим одеянием — стеклянные очи, ужасающе контрастирующие с густыми белилами, коими было измазано лицо; гротескно украшенная голова, сотрясаемая параличом, и длинные костлявые руки, натертые белым мелом — всё сие придавало ему отталкивающий и противоестественный облик, коего никакое описание не могло бы передать в должной мере и о коем я и поныне содрогаюсь вспоминать. Голос его был глух и дрожащ, когда он отвёл меня в сторону и прерывистыми словами поведал длинный перечень болезней и лишений, завершающийся, как водится, настоятельною просьбою одолжить небольшую сумму денег. Я вложил несколько шиллингов в его руку и, отворачиваясь, услышал раскаты хохота, коим было встречено его первое падение на сцене.
«Несколько ночей спустя мальчик вложил в мою руку грязный клочок бумаги, на котором было нацарапано карандашом несколько слов, извещавших, что сей человек опасно болен, и умолявших меня после представления навестить его в его жилище на какой-то улице — названия её я ныне не припомню — в недальнем расстоянии от театра. Я обещал исполнить сие, как только смогу освободиться; и когда занавес опустился, вышел я вон, дабы исполнить мой горестный долг.
«Было уже поздно, ибо я играл в последней пьесе; а так как то был бенефисный вечер, представления продлились до необычайно позднего часа. Ночь была темна и холодна, с сырым, пронизывающим ветром, коий с силою бил дождём в окна и фасады домов. Лужи воды собрались на узких и малолюдных улицах, и так как многие из редко расставленных масляных фонарей были задуты яростью ветра, прогулка была не только безотрадна, но и крайне ненадёжна. Я, однако ж, по счастью, взял верное направление и, после некоторого затруднения, успел отыскать дом, куда был направлен — угольный сарай с одним жилым этажом поверх оного, в задней комнате коего и лежал предмет моих поисков.
На лестнице встретила меня жена сего человека, женщина жалкого вида, и, объявив, что он только что погрузился в некое подобие дремоты, тихо ввела меня в комнату и поставила стул у его изголовья. Больной лежал лицом к стене и, не обращая на моё присутствие никакого внимания, дал мне досуг осмотреть место, где я очутился.
Лежал он на старой кровати, коя днём складывалась. Ветхие остатки клетчатого полога были задёрнуты вокруг изголовья, дабы преградить путь ветру, коий, однако ж, проникал в сию неуютную горницу сквозь бесчисленные щели в двери и ежеминутно колебал полог взад и вперёд. В ржавой, незакреплённой решётке тлел слабый угольный огонь; перед оным был выдвинут старый, залитый, трёхугольный стол, на коем стояли пузырьки с лекарствами, разбитый стакан и несколько иных домашних предметов. Малое дитя спало на временной постели, устроенной для него на полу, а подле него сидела на стуле женщина. На двух полках стояло несколько тарелок, чашек и блюдец; под ними висели пара театральных туфель и две рапиры. За исключением небольших кучек тряпья и узлов, небрежно брошенных по углам, сие было всё, что находилось в комнате.
Я успел заметить сии мелкие подробности и отметить тяжёлое дыхание и лихорадочные вздрагивания больного, прежде нежели он осознал моё присутствие. В беспокойных попытках найти удобное положение для головы он выбросил руку из постели, и она упала на мою. Он вскочил и впился взглядом в моё лицо.
— Мистер Хатли, Джон, — сказала его жена. — Мистер Хатли, которого вы послали за нынешний вечер, помните.
— Ах! — молвил больной, проводя рукою по лбу. — Хатли... Хатли... дайте припомнить. — Он, казалось, несколько мгновений пытался собраться с мыслями, а затем, крепко стиснув моё запястье, произнёс: — Не покидайте меня, не покидайте меня, старый друг. Она убьёт меня; я знаю, что убьёт.
— Давно ли он в таком состоянии? — спросил я, обращаясь к его рыдающей жене.
— С ночи вчерашней, — отвечала она. — Джон, Джон, да неужели ты не узнаёшь меня?
— Не подпускайте её ко мне, — проговорил больной, содрогаясь всем телом, когда она склонилась над ним. — Гоните её прочь; я не выношу её близости.
Он уставился на неё диким взглядом, полным смертельного ужаса, а затем зашептал мне на ухо:
— Я бил её, Джем; бил вчера и много раз прежде. Морил голодом и её, и мальчика; а теперь я слаб и беспомощен, Джем, — она убьёт меня за это; я знаю, что убьёт. Если бы ты видел, как она плачет, как видел я, ты бы тоже это понял. Держи её подальше.
Он разжал пальцы и, обессиленный, откинулся на подушку.
Я слишком хорошо понимал, что всё это означает. Если бы я мог хоть на миг усомниться в том, один взгляд на бледное лицо и измождённую фигуру женщины рассеял бы всякие сомнения касательно истинного положения дел.
— Вам лучше отойти, — сказал я бедняжке. — Вы ничем не можете ему помочь. Быть может, он успокоится, если не будет вас видеть.
Она удалилась, скрывшись из глаз больного. Спустя несколько мгновений он открыл глаза и тревожно огляделся.
— Ушла она? — с живостью спросил он.
— Да, да, — отвечал я. — Она не причинит вам вреда.
— Я скажу тебе, Джем, — заговорил больной тихим голосом, — она причиняет мне вред. В её глазах есть нечто, пробуждающее в моём сердце такой ужас, что я схожу с ума. Всю прошлую ночь её большие, вытаращенные глаза и бледное лицо были рядом со мной; куда бы я ни повернулся, они поворачивались следом; и всякий раз, когда я вскакивал ото сна, она стояла у постели и смотрела на меня.
Он притянул меня ближе к себе и произнёс глубоким, испуганным шёпотом:
— Джем, она должно быть злой дух — дьявол! Тише! Я знаю, что это так. Будь она женщиной, она давно бы умерла. Ни одна женщина не вынесла бы того, что вынесла она.
Меня захлестнула тоска при мысли о той долгой череде жестокости и пренебрежения, что должна была предшествовать сему, дабы произвести такое впечатление на подобного человека. Я не мог ничего ответить; ибо кто мог предложить надежду или утешение тому жалкому созданию, что лежало предо мной?
Я просидел там более двух часов; всё это время он метался, бормоча восклицания боли или нетерпения, беспокойно разбрасывая руки то в одну, то в другую сторону и беспрестанно поворачиваясь с боку на бок. Наконец он впал в то состояние частичного беспамятства, когда ум беспокойно блуждает от одной картины к другой, от одного места к другому, не подчиняясь рассудку, но всё же не в силах избавиться от невыразимого чувства настоящего страдания. Убедившись по его бессвязному бормотанию, что дело обстоит именно так, и зная, что, по всей вероятности, горячка не усилится немедленно, я покинул его, пообещав его несчастной жене, что навещу его завтра вечером и, если понадобится, проведу с больным всю ночь.
Я сдержал своё слово. Последние двадцать четыре часа произвели ужасную перемену. Глаза, хотя глубоко впавшие и отяжелевшие, сверкали страшным блеском. Губы пересохли и потрескались во многих местах; жёсткая, сухая кожа пылала жгучим жаром; и почти неземная печать дикой тревоги лежала на лице больного, ещё сильнее свидетельствуя об опустошениях, произведённых болезнью. Горячка была в самом разгаре.
Я сел на то же место, что и накануне, и просидел там несколько часов, вслушиваясь в звуки, которые должны глубоко запасть в сердце самого чёрствого из смертных — в ужасный бред умирающего. Из того, что я слышал о мнении лекаря, я знал, что для него нет надежды: я сидел у его смертного одра. Я видел иссохшие члены — которые за несколько часов до того корчились для потехи шумной галёрки, — теперь они извивались в муках палящей горячки; я слышал пронзительный хохот клоуна, сливающийся с тихим бормотанием умирающего.
Умилительно слышать, как ум обращается к обыденным занятиям и заботам здравия, когда тело лежит пред вами немощное и беспомощное; но когда занятия сии по самому свойству своему столь решительно противны всему, что мы связуем с понятиями важными и торжественными, впечатление, производимое ими, становится бесконечно сильнее. Театр и пивная — вот главные предметы бреда сего несчастного. Ему чудился вечер; в тот вечер он должен был играть роль; было уже поздно, и надлежало немедля покинуть дом. Зачем его держат и не пускают? — он потеряет деньги — он должен идти. Нет! его не пускают. Он закрыл лицо пылающими руками и слабо сетовал на собственную немощь и на жестокость своих гонителей. Краткое молчание — и он выкрикнул несколько площадных куплетов — последних, коим он когда-либо научился. Он приподнялся на постели, поджал иссохшие члены и заметался в нелепых положениях; он играл — он был в театре. Минута безмолвия — и он забормотал припев какой-то разудалой песни. Наконец он добрался до старого дома — как же жарко в комнате. Он был болен, очень болен, но теперь он здоров и счастлив. Налейте ему стакан. Кто это выбил стакан из его рук? Тот самый гонитель, что преследовал его прежде. Он откинулся на подушку и громко застонал. Краткое забытье — и он блуждал по утомительному лабиринту низких сводчатых комнат — столь низких, что порой ему приходилось ползти на руках и коленях, дабы пробраться далее; было душно и темно, и на каждом повороте некое препятствие преграждало ему путь. Были там и насекомые, мерзкие ползучие твари с глазами, что взирали на него и наполняли собою самый воздух вокруг, ужасно поблескивая в густой тьме сего места. Стены и потолок кишели гадами — свод расширялся до чудовищных размеров — страшные образы мелькали туда и сюда — и лица знакомых людей, обезображенные гримасами и кривляньями, выглядывали из их среды; они жгли его каленым железом и стягивали голову веревками, доколе не выступала кровь; и он безумно боролся за жизнь.
Когда один из таких припадков миновал и я с величайшим трудом удерживал его в постели, он погрузился в подобие сна. Изнуренный бдением и усилиями, я смежил очи на несколько минут, как вдруг почувствовал, что кто-то яростно вцепился мне в плечо. Я мгновенно пробудился. Он приподнялся и сел на постели — лицо его страшно изменилось, но сознание вернулось к нему, ибо он, очевидно, узнал меня. Ребенок, давно уже встревоженный его бредом, встал со своей кроватки и с криком ужаса бросился к отцу — мать поспешно схватила дитя на руки, опасаясь, как бы он в буйном помешательстве не причинил ему вреда; но, устрашенная переменой его черт, она застыла как вкопанная у постели. Он судорожно сжал мое плечо и, ударив себя другой рукой в грудь, сделал отчаянную попытку заговорить. Тщетно; он простер к ним руку и сделал еще одно неистовое усилие. В горле у него захрипело — глаза засверкали — короткий, подавленный стон — и он откинулся навзничь — мертвый!
Нам доставило бы величайшее удовольствие иметь возможность записать мнение мистера Пиквика о вышеприведенном анекдоте. Мы почти не сомневаемся, что смогли бы представить его нашим читателям, если бы не одно крайне прискорбное происшествие.
Мистер Пиквик поставил на стол стакан, который во время последних фраз рассказа держал в руке; и только что собрался заговорить — в самом деле, мы имеем основание, опираясь на записную книжку мистера Снодграсса, утверждать, что он уже открыл рот, — как в комнату вошел официант и объявил:
— Там какие-то джентльмены, сэр.
Существует предположение, что мистер Пиквик был готов произнести некие замечания, которые просветили бы мир, если не самый Темзу, когда его столь внезапно прервали; ибо он сурово вперил взор в лицо официанта, а затем оглядел все общество, словно ища сведений о вновь прибывших.
— А! — сказал мистер Уинкль, вставая. — Это мои приятели. Просите их сюда. Весьма приятные господа, — прибавил мистер Уинкль, когда официант удалился. — Офицеры 97-го полка, с которыми я познакомился сегодня утром довольно странным образом. Они вам очень понравятся.
Равновесие духа мистера Пиквика тотчас восстановилось. Официант возвратился и ввел в комнату трех джентльменов.
— Лейтенант Тэпплтон, — сказал мистер Уинкль, — лейтенант Тэпплтон, мистер Пиквик; доктор Пейн, мистер Пиквик; мистера Снодграсса вы уже видели, мой друг мистер Тапмен, доктор Пейн; доктор Слэммер, мистер Пиквик; мистер Тапмен, доктор Слэм...
Тут мистер Уинкль внезапно умолк; ибо сильное волнение отразилось на лицах как мистера Тапмена, так и доктора.
— Я уже встречал этого джентльмена, — сказал доктор с выразительным ударением.
— В самом деле? — молвил мистер Уинкль.
— И — и тот человек тоже, если я не ошибаюсь, — молвил доктор, впиваясь испытующим взором в незнакомца в зелёном сюртуке. — Кажется, я вчера вечером сделал сему лицу весьма настоятельное приглашение, кое он счёл за благо отклонить. Сказав сие, доктор великодушно нахмурился на незнакомца и шепнул что-то своему приятелю, лейтенанту Тэпплтону.
— Быть не может! — воскликнул сей джентльмен, когда шёпот завершился.
— Истинно так, — ответствовал доктор Слэммер.
— Вы обязаны пнуть его на месте, — пробормотал владелец походного стула с великой важностью.
— Извольте молчать, Пейн, — прервал его лейтенант. — Позволите ли мне спросить вас, сударь, — обратился он к мистеру Пиквику, который был изрядно смущён сим крайне неучтивым представлением, — позволите ли мне спросить вас, сударь, принадлежит ли сей человек к вашей компании?
— Нет, сударь, — отвечал мистер Пиквик, — он наш гость.
— Он состоит членом вашего клуба, или я ошибаюсь? — вопросительно молвил лейтенант.
— Отнюдь нет, — ответствовал мистер Пиквик.
— И никогда не носит вашей клубной пуговицы? — спросил лейтенант.
— Нет — никогда! — отвечал изумлённый мистер Пиквик.
Лейтенант Тэпплтон обернулся к своему приятелю, доктору Слэммеру, с едва заметным пожатием плеча, как бы выражая сомнение в точности его памяти. Маленький доктор выглядел гневным, но сбитым с толку; а мистер Пейн взирал с свирепым видом на сияющую физиономию ничего не подозревающего Пиквика.
— Сударь, — внезапно обратился доктор к мистеру Тапмену таким тоном, от коего сей джентльмен вздрогнул столь же ощутимо, как если бы булавка была хитроумно воткнута ему в икру, — вы были вчера вечером на бале!
Мистер Тапмен едва слышно выдохнул утвердительный ответ, не сводя при этом пристального взгляда с мистера Пиквика.
— Сей человек был вашим спутником, — сказал доктор, указывая на всё ещё невозмутимого незнакомца.
Мистер Тапмен признал сей факт.
— Ныне, сударь, — обратился доктор к незнакомцу, — я вопрошаю вас ещё раз, в присутствии сих джентльменов: желаете ли вы вручить мне свою визитную карточку и принять обращение, подобающее джентльмену, или же вы понуждаете меня к необходимости собственноручно наказать вас на месте?
— Постойте, сударь, — сказал мистер Пиквик. — Я решительно не могу дозволить, чтобы сие дело зашло далее без каких-либо объяснений. Тапмен, изложите обстоятельства.
Мистер Тапмен, столь торжественно заклинаемый, изложил дело в нескольких словах; слегка коснулся заимствования сюртука; пространно распространился о том, что сие было сделано «после обеда»; завершил некоторым покаянием с собственной стороны и предоставил незнакомцу оправдываться как он умеет.
Тот, по-видимому, уже готов был приступить к сему, когда лейтенант Тэпплтон, который с великим любопытством разглядывал его, сказал с изрядной долей презрения: — Не видал ли я вас в театре, сударь?
— Непременно, — отвечал ничуть не смутившийся незнакомец.
— Он бродячий актёр! — произнёс лейтенант презрительно, обращаясь к доктору Слэммеру. — Он играет в той пьесе, которую завтра вечером ставят в Рочестерском театре офицеры 52-го пехотного полка. Вы не можете продолжать это дело, Слэммер, — невозможно!
— Совершенно верно! — изрёк надменный Пейн.
— Сожалею, что поставил вас в столь неприятное положение, — молвил лейтенант Тэпплтон, обращаясь к мистеру Пиквику. — Позвольте мне посоветовать, что наилучший способ избежать в будущем подобных сцен — быть разборчивее в выборе ваших спутников. Честь имею кланяться, сударь! — и лейтенант стремительно вылетел из комнаты.
— А я, сударь, позволю себе заметить, — вскричал запальчивый доктор Пейн, — что будь я на месте Тэпплтона или на месте Слэммера, я бы открутил нос вам, сударь, и нос каждому из присутствующих здесь! Да-с, каждому! Пейн — моя фамилия, сударь, доктор Пейн из 43-го пехотного полка. Честь имею кланяться, сударь! — Произнеся сию речь, последние три слова коей были выкрикнуты громовым голосом, он величественно прошествовал вслед за своим другом, теснимым доктором Слэммером, который не промолвил ни слова, но удовольствовался тем, что испепелил всё общество взглядом.
Вскипающий гнев и крайнее изумление столь распирали благородную грудь мистера Пиквика во время произнесения вышеупомянутого вызова, что жилет его едва не лопнул. Он стоял, словно пригвождённый к месту, устремив взор в пустоту. Звук захлопнувшейся двери привёл его в себя. Он ринулся вперёд с яростью во взоре и огнём в очах. Рука его уже лежала на дверной ручке; ещё мгновение — и она сомкнулась бы на горле доктора Пейна из 43-го полка, не ухвати мистер Снодграсс своего почитаемого предводителя за фалду сюртука и не оттащи назад.
— Удержите его! — возопил мистер Снодграсс. — Уинкль, Тапмен! Он не должен подвергать опасности свою драгоценную жизнь из-за подобного пустяка!
— Пустите меня! — вскричал мистер Пиквик.
— Держите его крепче! — завопил мистер Снодграсс; и общими усилиями всего общества мистер Пиквик был водворён в кресло с подлокотниками.
— Оставьте его, — молвил незнакомец в зелёном сюртуке. — Бренди с водой! Славный старый джентльмен! Храбрости хоть отбавляй! Глотните-ка это! Ах! Превосходная штука! — Предварительно испробовав достоинства полного стакана, который был смешан мрачным человеком, незнакомец поднёс стакан к устам мистера Пиквика; остаток содержимого быстро исчез.
Наступила краткая пауза; бренди с водой совершило своё дело; добродушное лицо мистера Пиквика быстро обретало своё обычное выражение.
— Они не стоят вашего внимания, — заметил мрачный человек.
— Вы правы, сударь, — отвечал мистер Пиквик. — Не стоят. Мне стыдно, что я позволил себе столь горячиться. Придвиньте-ка ваш стул к столу, сударь.
Мрачный человек охотно повиновался; круг вновь сомкнулся вокруг стола, и согласие восторжествовало. Некая затаённая раздражительность, казалось, гнездилась ещё в груди мистера Уинкля, чему причиной, быть может, послужило временное отсутствие его сюртука — хотя вряд ли разумно предполагать, что столь ничтожное обстоятельство могло возбудить хотя бы мимолётное чувство гнева в груди пиквикиста. За сим исключением, благодушие их восстановилось вполне; и вечер завершился тем же весельем, коим и начался.
