Глава 4. Полевое учение и бивуак — Ещё новые друзья — Приглашение в деревню

Многие сочинители питают не только глупое, но и поистине нечестное отвращение к тому, чтобы признавать источники, откуда они почерпают столь ценные сведения. Мы чужды подобного чувства. Мы лишь стараемся честно исполнить ответственные обязанности, возложенные на нас редакторским званием; и какое бы честолюбие мы ни возымели при иных обстоятельствах, дабы притязать на авторство сих приключений, любовь к истине запрещает нам домогаться чего-либо сверх заслуги их благоразумного расположения и беспристрастного изложения. «Записки Пиквикского клуба» суть наше Нью-Ривер-Хед; и мы можем быть уподоблены Нью-Риверской компании. Труды других воздвигли для нас огромное водохранилище важных фактов. Мы же лишь прокладываем их и сообщаем, ясным и кротким потоком, посредством сих страниц, миру, жаждущему пиквикского знания.

Действуя в сем духе и неуклонно следуя нашему намерению открыто признавать наши обязательства перед авторитетами, коими мы пользовались, мы откровенно заявляем, что именно записной книжке мистера Снодграсса обязаны мы теми подробностями, кои изложены в сей и последующей главах — подробностями, кои, облегчив ныне нашу совесть, мы и приступим к изложению без дальнейших пояснений.

Всё население Рочестера и окрестных городов поднялось с постелей в ранний час следующего утра в состоянии величайшей суеты и возбуждения. На плацу предстоял большой смотр. Маневры полудюжины полков надлежало узреть орлиному оку главнокомандующего; были возведены временные укрепления, цитадель надлежало атаковать и взять, и надлежало взорвать мину.

Мистер Пиквик, как читатели наши могли заключить из краткой выдержки, приведённой нами из его описания Чатема, был восторженным почитателем армии. Ничто не могло быть для него отраднее — ничто не могло столь согласоваться с особенным чувством каждого из его спутников — как сие зрелище. Посему они вскоре были на ногах и направились в сторону места действия, куда толпы народа уже стекались со всех сторон.

Вид всего, что находилось на укреплениях, свидетельствовал о том, что предстоящая церемония будет обставлена с величайшею пышностью и важностью. Повсюду были расставлены часовые, дабы охранять место для войск; на батареях толпились слуги, занимая места для дам; сержанты сновали взад и вперёд, зажав под мышками книги в пергаментных переплётах; а полковник Балдер, в полной парадной форме, верхом на коне, скакал то в одно место, то в другое, пятя лошадь в толпу, гарцуя, делая курбеты и выкрикивая команды самым устрашающим образом, до хрипоты срывая голос и багровея лицом — и всё это без всякой видимой причины или повода. Офицеры бегали взад и вперёд: сперва сообщались с полковником Балдером, затем отдавали приказания сержантам, а после и вовсе куда-то исчезали. Даже сами рядовые выглядывали из-за своих накрахмаленных галстуков с видом таинственной торжественности, достаточно ясно указывавшей на особый характер предстоящего события.

Мистер Пиквик и три его спутника расположились в первом ряду зрителей и терпеливо ожидали начала действа. Толпа между тем прибывала с каждым мгновением; и те усилия, кои они вынуждены были прилагать, дабы удержать завоёванное место, всецело занимали их внимание в течение двух последующих часов. В один миг сзади вдруг напирали, и мистера Пиквика с силою и упругостью, весьма не соответствовавшими его обычной степенности, швыряло на несколько ярдов вперёд; в другой — раздавалось требование «назад!» из передних рядов, и тогда приклад мушкета либо опускался на ногу мистера Пиквика, напоминая ему о сем повелении, либо упирался ему в грудь, дабы обеспечить его исполнение. Затем какие-то шутники слева, всем скопом навалившись боком и стиснув мистера Снодграсса до последней степени человеческих мучений, осведомлялись: «Куда прёшь?»; а когда мистер Уинкль успевал выразить своё чрезмерное негодование при виде сего неспровоцированного нападения, кто-то сзади сбивал ему шляпу на глаза и просил оказать любезность — спрятать голову в карман. Сии и другие практические остроты, в совокупности с необъяснимым отсутствием мистера Тапмена (коий внезапно исчез и не находился нигде), делали их положение в целом скорее тягостным, нежели приятным или желательным.

Наконец, тот низкий гул многих голосов, что обыкновенно возвещает прибытие предмета всеобщего ожидания, прокатился по толпе. Все взоры устремились к вылазным воротам. Несколько мгновений напряжённого ожидания — и вот, в воздухе весело затрепетали знамёна, оружие ярко засверкало на солнце, колонна за колонною хлынули на равнину. Войска остановились и построились; команда прозвенела вдоль линии; раздался общий лязг мушкетов, когда ружья были взяты на караул; и главнокомандующий в сопровождении полковника Балдера и многочисленных офицеров выехал рысью вперёд. Военные оркестры грянули разом; кони взвились на дыбы, попятились задом и принялись размахивать хвостами во все стороны; собаки залаяли, чернь завопила, войска взяли ружья к ноге, и ничего не стало видно ни с той, ни с другой стороны, докуда хватало глаз, кроме длинной перспективы красных мундиров и белых панталон, неподвижных и застывших.

Мистер Пиквик был столь всецело занят тем, что падал и чудесным образом выпутывался из-под лошадиных ног, что не имел досуга вдоволь насладиться зрелищем, покуда оно не приняло описанного нами вида. Когда же он наконец смог твёрдо стать на ноги, радость и восторг его не знали границ.

— Может ли быть что-либо прекраснее и восхитительнее? — осведомился он у мистера Уинкля.

— Ничего, — ответствовал сей джентльмен, у которого в течение предшествовавшей четверти часа на каждой ноге стояло по низкорослому человеку.

— Воистину, это благородное и блистательное зрелище, — молвил мистер Снодграсс, в груди коего уже быстро разгорался пожар поэзии, — видеть доблестных защитников отечества, выстроенных в блестящем строю пред мирными гражданами оного; их лица сияют — не воинственной свирепостью, но просвещённою кротостью; их очи сверкают — не грубым огнём грабежа иль мести, но мягким светом человечности и разума.

Мистер Пиквик вполне разделял дух сего панегирика, но не мог в точности повторить его слов; ибо мягкий свет разума горел довольно тускло в очах воинов, поелику была подана команда «глаза прямо», и всё, что зритель видел пред собою, были несколько тысяч пар глаз, уставленных прямо вперёд и совершенно лишённых какого бы то ни было выражения.

— Мы теперь в превосходном положении, — сказал мистер Пиквик, озираясь окрест. Толпа в ближайшем их соседстве постепенно рассеялась, и они остались почти одни.

— Превосходном! — подхватили в один голос мистер Снодграсс и мистер Уинкль.

— Что же они теперь делают? — осведомился мистер Пиквик, поправляя очки.

— Я… я… полагаю, — сказал мистер Уинкль, меняясь в лице, — я полагаю, они собираются стрелять.

— Вздор! — поспешно возразил мистер Пиквик.

— Я… я… право, так думаю, — настаивал мистер Снодграсс, несколько встревоженный.

— Невозможно! — ответствовал мистер Пиквик. Едва успел он изречь сие слово, как все шесть полков разом вскинули мушкеты, словно единая цель была у них, и цель сия — пиквикисты, и грянули таким ужасающим и чудовищным залпом, какого доселе не видывала земля в самых своих недрах, равно как и пожилой джентльмен, с ног долой.

В сем тяжком положении, под градом холостых патронов и терпя притеснения от воинских маневров — ибо свежий отряд уже начал строиться с противоположной стороны — мистер Пиквик явил то совершенное хладнокровие и самообладание, кои суть непременные спутники великого ума. Схватив мистера Уинкля под руку и став между сим джентльменом и мистером Снодграссом, он убедительно просил их помнить, что, помимо возможности оглохнуть от шума, никакой непосредственной опасности от пальбы опасаться не должно.

— Но… но… а ежели у кого-нибудь из солдат случайно окажутся боевые патроны? — возразил мистер Уинкль, бледнея при мысли, им же самим порожденной. — Я слышал, как сейчас что-то просвистело в воздухе — так остро! — возле самого уха. — Не лучше ли нам пасть ниц? — вопросил мистер Снодграсс.

— Нет, нет — теперь всё кончено, — молвил мистер Пиквик. Уста его, быть может, и дрогнули, и ланиты, возможно, побледнели, но ни единого слова страха или тревоги не сорвалось с уст сего бессмертного мужа.

Мистер Пиквик был прав — пальба прекратилась; но едва успел он порадоваться верности своего суждения, как в шеренге послышалось быстрое движение; хриплый выкрос команды пробежал по ней, и прежде, чем кто-либо из компании успел догадаться о значении сего нового маневра, все шесть полков, с примкнутыми штыками, устремились ускоренным шагом прямо на то место, где стояли мистер Пиквик и его друзья. Человек смертен, и есть предел, за который не простирается человеческая отвага. Мистер Пиквик взглянул сквозь очки на надвигающуюся массу, а затем решительно повернулся спиной и — не скажем, что побежал; во-первых, сие слово низкое, а во-вторых, фигура мистера Пиквика отнюдь не была приспособлена к сему способу отступления — он потрусил прочь столь быстро, сколь могли нести его ноги; и столь поспешно, что не заметил всей неловкости своего положения, покуда не стало поздно.

Противоположные войска, чье построение столь озадачило мистера Пиквика за несколько секунд до того, выстроились, дабы отразить мнимую атаку ложных осаждающих цитадели; и следствием сего было то, что мистер Пиквик и двое его спутников внезапно оказались зажаты меж двух длинных шеренг, одна из коих стремительно наступала, а другая твердо ожидала столкновения в боевом порядке.

— Эй! — закричали офицеры наступающей шеренги.

— Прочь с дороги! — возопили офицеры неподвижной.

— Куда же нам деваться? — вскричали взволнованные пиквикисты.

— Гой-гой-гой! — был единственный ответ. Наступило мгновение крайнего замешательства, тяжёлый топот ног, сильное столкновение, подавленный смех; полдюжины полков оказались в полутысяче ярдов, а подошвы сапог мистера Пиквика вознеслись в воздух.

Мистер Снодграсс и мистер Уинкль каждый совершили вынужденное сальто с примечательной ловкостью, когда первый предмет, представший взорам последнего, сидевшего на земле и затыкавшего жёлтым шёлковым платком поток жизни, исторгавшийся из его носа, был его почитаемый предводитель на некотором отдалении, бегущий за собственной шляпой, которая игриво ускользала прочь в перспективе.

Весьма немного найдётся мгновений в жизни человека, когда он испытывает столь же нелепое расстройство и встречает столь же мало сострадательного участия, как когда он гонится за собственной шляпой. Изрядное хладнокровие и особое суждение потребны для поимки шляпы. Человек не должен быть поспешен, ибо он наступит на неё; он не должен впадать в противоположную крайность, ибо утратит её вовсе. Наилучший способ — держаться мягко за предметом погони, быть осмотрительным и осторожным, хорошо выжидать удобный случай, постепенно забежать вперёд, затем сделать стремительный нырок, ухватить её за тулью и водрузить крепко на голову, всё время приятно улыбаясь, словно ты считаешь это столь же забавной шуткой, как и все прочие.

Дул прекрасный лёгкий ветер, и шляпа мистера Пиквика игриво катилась перед ним. Ветер дул, и мистер Пиквик пыхтел, а шляпа катилась и катилась столь же весело, как резвый дельфин в сильном течении; и могла бы она катиться далеко за пределы досягаемости мистера Пиквика, если бы её путь не был провиденциально остановлен как раз в тот миг, когда сей джентльмен уже был готов предать её судьбе.

Мистер Пиквик, говорим мы, был совершенно изнеможён и уже собирался оставить погоню, когда шляпа с некоторой силой была прибита ветром к колесу экипажа, который стоял в ряд с полдюжиной других повозок на том месте, куда направились его шаги. Мистер Пиквик, усмотрев свою выгоду, стремительно ринулся вперёд, завладел своей собственностью, водрузил её на голову и остановился перевести дух. Не простоял он и полминуты, как услышал своё собственное имя, произнесённое с жаром голосом, который он тотчас признал за голос мистера Тапмена, и, взглянув вверх, узрел зрелище, исполнившее его удивления и удовольствия.

В открытом баруше, из коего лошади были выпряжены, дабы удобнее разместить его в тесноте, стоял дородный старый джентльмен в синем сюртуке с блестящими пуговицами, в бриджах из кордуры и высоких сапогах; две юные девицы в шарфах и перьях; молодой человек, по-видимому, пленённый одною из сих девиц; дама сомнительных лет, вероятно, тётка вышеупомянутых; и мистер Тапмен, столь же непринуждённый и беспечный, как если бы с младенческих лет принадлежал к сему семейству. Привязана позади баруша была корзина для провизии обширных размеров — одна из тех корзин, кои всегда пробуждают в созерцательном уме мысли о холодной птице, языках и бутылках вина; а на козлах сидел толстый и краснощёкий мальчик в состоянии сонливости, коего ни один наблюдатель не мог бы узреть и мгновения, не признав в нём официального распределителя содержимого вышеупомянутой корзины, когда настанет должное время для потребления оного.

Мистер Пиквик бросил беглый взгляд на сии любопытные предметы, как вдруг вновь был приветствован своим верным учеником.

— Пиквик! Пиквик! — вскричал мистер Тапмен. — Взойди сюда. Поспешай!

— Пожалуйте, сударь. Прошу вас, взойдите, — сказал дородный джентльмен. — Джо! — чёрт бы побрал этого мальчика, он опять заснул. — Джо, опусти ступеньки!

Толстый мальчик медленно скатился с козел, опустил ступеньки и, приглашая, распахнул дверцу экипажа. Мистер Снодграсс и мистер Уинкль подошли в ту же минуту.

— Всем вам найдётся место, господа, — сказал дородный мужчина. — Двое внутри, один снаружи. Джо, освободи место для одного из сих джентльменов на козлах. Ну же, сударь, пожалуйте! — И дородный джентльмен протянул руку и силою втащил сперва мистера Пиквика, а затем и мистера Снодграсса в баруш. Мистер Уинкль взобрался на козлы, толстый мальчик перевалился туда же и тотчас же заснул крепким сном.

— Ну, господа, — сказал дородный мужчина, — весьма рад вас видеть. Я вас хорошо знаю, господа, хоть вы, может статься, меня и не помните. Я провёл несколько вечеров в вашем клубе прошлой зимою — подобрал сегодня утром моего друга мистера Тапмена и был весьма рад его увидеть. Ну, сударь, как вы поживаете? Вы, право, выглядите необыкновенно хорошо.

Мистер Пиквик принял комплимент и сердечно пожал руку дородному джентльмену в высоких сапогах.

— Ну, а как вы поживаете, сударь? — спросил дородный джентльмен, обращаясь к мистеру Снодграссу с отеческим беспокойством. — Прекрасно, не так ли? Ну, и отлично, отлично. А как вы, сударь? (к мистеру Уинклю). Ну, я рад слышать, что вы говорите, что здоровы; весьма рад, право. Мои дочери, господа — вот мои девчурки; а это моя сестра, мисс Рейчел Уордль. Она — мисс, это так; и всё же она не совсем мисс — а, сударь, а? — И дородный джентльмен шутливо ткнул локтем в бок мистера Пиквика и весьма сердечно расхохотался.

— Ах, братец! — сказала мисс Уордль с укоризненной улыбкой.

— Истинно так, истинно так, — молвил дородный джентльмен. — Никто не станет отрицать. Господа, прошу прощения; вот мой друг, мистер Трандл. А теперь, когда вы все друг с другом знакомы, давайте-ка устроимся поудобнее и поглядим, что там творится; вот что я говорю. С сим словом дородный джентльмен надел очки, мистер Пиквик извлек свою подзорную трубку, и все, кто был в карете, повставали и принялись глядеть через чужое плечо на военные маневры.

Удивительные то были маневры: один ряд палил поверх голов другого ряда, а затем пускался наутек; потом другой ряд палил поверх голов первого ряда и, в свой черед, обращался в бегство; затем строились в каре, с офицерами в середине; затем спускались в ров с одной стороны по штурмовым лестницам и восходили по оным же с другой; и сокрушали баррикады из корзин, и вели себя самым доблестным образом. А уж как набивали огромные пушки на батарее орудиями, смахивающими на увеличенные швабры; сколько было приготовлений перед тем, как их запалить, и какой ужасный грохот, когда они наконец палили, — воздух оглашался визгом дам! Юные мисс Уордль пришли в такой испуг, что мистеру Трандлу пришлось поддерживать одну из них в карете, меж тем как мистер Снодграсс поддерживал другую; а сестра мистера Уордля впала в столь плачевное состояние нервного трепета, что мистер Тапмен счел совершенно необходимым обвить рукой ее стан, дабы удержать ее на ногах. Все были взволнованы, кроме толстого мальчика; он же спал столь же крепко, как если бы грохот пушек был для него обычной колыбельной.

— Джо! Джо! — воззвал дородный джентльмен, когда цитадель была взята и осаждающие с осажденными уселись обедать. — Проклятый мальчишка, опять заснул! Будьте любезны, сударь, ущипните его — за ногу, если можно; ничто иное его не будит. Благодарю вас. Развязывай корзину, Джо.

Толстый мальчик, коего весьма действенно пробудило сжатие части его ноги между пальцами мистера Уинкля, снова скатился с козел и принялся распаковывать корзину с большим проворством, нежели можно было ожидать от его прежней неподвижности.

— Теперь надобно сесть поплотнее, — сказал дородный джентльмен. После множества шуток насчет того, что дамские рукава будут прижаты, и обильного покраснения при разных шутливых предложениях, чтобы дамы сели на колени к кавалерам, вся компания разместилась в баруше; и дородный джентльмен принялся передавать припасы от толстого мальчика (который для сего взобрался сзади) в карету.

— Теперь, Джо, ножи и вилки. Ножи и вилки были поданы, и дамы и кавалеры внутри, а мистер Уинкль на козлах — каждый получил сии полезные орудия.

— Тарелки, Джо, тарелки. Подобным же образом была роздана и фаянсовая посуда.

— А теперь, Джо, птицу. Чтоб этому мальчишке пусто было! Он опять заснул. Джо! Джо! (Несколько ударов палкой по голове, и толстый мальчик с превеликим трудом пробудился от своего оцепенения.) — Ну, подавай-ка съестное.

Было нечто в звуке последнего слова, что пробудило сего маслянистого отрока. Он вскочил, и свинцовые очи, мерцавшие за его горами-щеками, уставились с ужасающей алчностью на яства, кои он извлекал из корзины.

— Живее, — молвил мистер Уордл; ибо толстый мальчик с любовью замешкался над каплуном, с коим, казалось, вовсе не в силах был расстаться. Отрок глубоко вздохнул и, вперив пылкий взор в его тучность, нехотя вручил его своему господину.

— Вот так-то лучше — проворней. Теперь язык — теперь пирог с голубями. Береги ту телятину с ветчиной — смотри за омарами — вынь салат из салфетки — подай мне приправу. Таковы были торопливые приказания, слетавшие с уст мистера Уордла, покуда он раздавал сии различные яства и расставлял бесчисленные блюда в руки каждому и на колени каждому. — Не правда ли, превосходно? — вопросил сей веселый человек, едва лишь началось дело истребления.

— Превосходно! — молвил мистер Уинкль, разделывавший птицу на козлах.

— Стаканчик вина?

— С величайшим удовольствием. — Не взять ли вам бутылку туда, наверх?

— Вы чрезвычайно любезны.

— Джо!

— Слушаю-с. (На сей раз он не спал, ибо только что успел стащить телячий пирожок.)

— Бутылку вина джентльмену на козлах. Рад вас видеть, сударь.

— Покорно благодарю. Мистер Уинкль осушил свой стакан и поставил бутылку на козлы, подле себя.

— Не позволите ли и мне иметь сие удовольствие, сударь? — молвил мистер Трандл, обращаясь к мистеру Уинклю.

— С превеликим удовольствием, — отвечал мистер Уинкль мистеру Трандлу, и затем оба джентльмена выпили вина, после чего выпили по стакану вина все по кругу, дамы и все прочие.

— Как мило Эмили кокетничает с незнакомым джентльменом, — шепнула тётушка-старая дева, с истинно тётушкиной завистью, своему брату, мистеру Уордлу.

— О! Не знаю, — отвечал веселый старый джентльмен; — всё, полагаю, весьма естественно — ничего необычного. Мистер Пиквик, не угодно ли вина? Мистер Пиквик, который глубоко исследовал внутренности пирога с голубями, с готовностью согласился.

— Эмили, душа моя, — сказала тётушка-старая дева с покровительственным видом, — не говори так громко, милая.

— Ах, тётушка!

— Тётушка и тот маленький старый джентльмен, кажется, желают всё оставить для себя, — шепнула мисс Изабелла Уордл своей сестре Эмили. Молодые девицы расхохотались весьма сердечно, а старая попыталась принять любезный вид, но не сумела.

— У молодых девушек столько живости, — сказала мисс Уордл мистеру Тапмену с видом кроткого сострадания, словно бы животные напитки были контрабандой, а обладание оными без дозволения — тяжким преступлением и проступком.

— О, да, — отвечал мистер Тапмен, не совсем так, как от него ожидали. — Это весьма восхитительно.

— Гм! — произнесла мисс Уордл довольно сомнительно.

— Позволите ли? — молвил мистер Тапмен, касаясь одной рукой запястья пленительной Рейчел, а другою бережно приподнимая бутылку, и всё сие с самым вкрадчивым своим обхождением. — Позволите ли?

— О, сударь! — Мистер Тапмен принял вид самый внушительный; и Рейчел изъявила опасение, что вновь палят из ружей, в каковом случае ей, разумеется, вновь потребовалась бы поддержка.

— Находите ли вы моих милых племянниц хорошенькими? — прошептала их любящая тётушка мистеру Тапмену.

— Находил бы, кабы тётушка их не была здесь, — отвечал находчивый пиквикист, бросив страстный взгляд.

— О, проказник! — Но право же, ежели бы цвет лица их был чуточку получше, не полагаете ли вы, что они были бы смазливыми девицами — при свечах?

— Полагаю, что да, — сказал мистер Тапмен с видом равнодушия.

— О, насмешник! — Я знаю, что вы хотели сказать.

— Что же? — осведомился мистер Тапмен, который и сам-то ещё не решил, что именно он хотел сказать.

— Вы хотели сказать, что Изабелла сутулится — я знаю, что хотели; вы, мужчины, такие наблюдатели. Что ж, она и впрямь сутулится; отрицать сего нельзя; и, конечно, ежели что и делает девушку дурнушкой пуще всего прочего, так это сутулость. Я часто говорю ей, что, когда она сделается чуть постарше, она станет сущей страшилой. Ну, насмешник же вы!

Мистер Тапмен не имел ничего против того, чтобы стяжать сию репутацию столь дешёвою ценою; посему он принял вид весьма многознающий и улыбнулся таинственно.

— Что за саркастическая улыбка! — молвила восхищённая Рейчел. — Право слово, я начинаю вас бояться.

— Меня бояться!

— О, вам не утаить от меня ничего; я отлично знаю, что означает сия улыбка.

— Что же? — спросил мистер Тапмен, который и сам не имел о том ни малейшего понятия.

— Вы хотите сказать, — продолжала любезная тётушка, понижая голос ещё более, — вы хотите сказать, что сутулость Изабеллы не столь дурна, сколь дерзость Эмили. О, она дерзка! Вы не можете вообразить, сколь сие меня порою терзает; я уверена, что плачу о том часами напролёт. Мой милый брат так добр и так не подозрителен, что никогда сего не замечает; а заметил бы — я совершенно уверена — сие разбило бы его сердце. Как бы мне хотелось думать, что сие лишь манера; надеюсь, что так оно и есть... (Тут любящая родственница испустила глубокий вздох и безнадёжно покачала головою.)

— Я уверена, тётушка говорит о нас, — шепнула мисс Эмили Уордл сестре своей. — Я в том совершенно убеждена; у неё такой злобный вид.

— В самом деле? — отвечала Изабелла. — Гм! Тётушка, душа моя!

— Что, милая моя?

— Я так боюсь, как бы вы не простудились, тётушка; возьмите шёлковый платок, дабы повязать вашу милую старую голову; право же, вам надлежит беречь себя; подумайте о ваших летах!

Сколь бы заслуженно ни было сие возмездие, оно было столь же мстительным, сколь и изобретательным. Невозможно угадать, в какой форме излилось бы негодование тётушки, кабы мистер Уордл бессознательно не переменил предмета разговора, повелительно кликнув Джо.

— А, чтоб его, этого мальчишку! — воскликнул старый джентльмен. — Он опять заснул.

— Весьма необыкновенный мальчик, — заметил мистер Пиквик. — Неужели он всегда так спит?

— Спит! — подхватил старый джентльмен. — Да он вечно спит. С поручениями ходит заспанный и за столом, подавая кушанья, храпит.

— Как странно! — промолвил мистер Пиквик.

— Ах, странно, нечего сказать! — отвечал старый джентльмен. — Я горжусь этим мальчиком — ни за что на свете с ним не расстанусь — он диковинка природы! Эй, Джо! Джо! Убери-ка это да откупорь другую бутылку — слышишь?

Толстый мальчик поднялся, открыл глаза, проглотил огромный кусок пирога, который он жевал, когда в последний раз заснул, и медленно повиновался приказанию своего господина, с вялою жадностью поглядывая на остатки пиршества, пока убирал тарелки и складывал их в корзину для провизии. Принесли новую бутылку, и она была быстро опорожнена; корзину укрепили на прежнем месте; толстый мальчик снова взгромоздился на козлы; очки и карманная подзорная труба были снова прилажены, и военные манёвры возобновились. Снова раздалось великое шипение и грохот ружей, и дамы принялись вскакивать; потом взорвали мину, к удовольствию всех присутствующих; а когда мина взорвалась, военные, а за ними и всё общество последовали её примеру и тоже удалились.

— Итак, помните, — сказал старый джентльмен, пожимая руку мистеру Пиквику по окончании беседы, которая велась с перерывами во время последних действий представления, — мы ждём вас всех завтра.

— Непременно, — отвечал мистер Пиквик.

— Вы знаете адрес?

— Манор-Фарм, Дингли-Делл, — сказал мистер Пиквик, заглядывая в свою записную книжку.

— Так-так, — подтвердил старый джентльмен. — Смотрите же, я вас раньше недели не отпущу и берусь показать вам всё, что стоит видеть. Коли вы приехали сюда ради деревенской жизни, приезжайте ко мне, я вам её предоставлю вдоволь. Джо! — а, чтоб его, этот мальчишка опять заснул! — Джо, помоги Тому запрячь лошадей.

Лошадей запрягли; кучер взобрался на козлы; толстый мальчик вскарабкался рядом с ним; обменялись прощальными приветствиями, и экипаж с грохотом покатил прочь. Когда пиквикисты обернулись, чтобы бросить последний взгляд на него, заходящее солнце озарило ярким сиянием лица их хозяев и упало на фигуру толстого мальчика. Голова его поникла на грудь; он снова спал.