Пепел, который стал будущим: как пожар на Universal Studios подарил миру начальную сцену «Терминатора 2»
Это случилось поздно вечером 2 ноября 1990 года. Над долиной Сан-Фернандо в Калифорнии небо внезапно окрасилось в пугающий оранжевый, а потом и в черный цвет. Столб дыма поднялся так высоко, что его было видно за десять миль — из Нортриджа, из Глендейла, из любой точки, откуда открывался взгляд на холмы за Голливудом.
Многие из водителей на шоссе Вентура сначала приняли зарево за очередные киносъемки: на студии Universal всегда что-то взрывают и поджигают, это часть здешнего быта, почти туристический аттракцион. Но в этот раз никто не кричал «мотор». Над рукотворными улицами и площадями кружили пожарные вертолеты, сбрасывая тонны воды, а 400 человек в тяжелых брезентовых куртках отчаянно пытались сбить пламя, которое за считанные минуты пожирало то, что создавалось десятилетиями. Это был не спецэффект. Это была катастрофа.
Пожар начался около семи часов пятнадцати минут вечера в складском помещении на задворках студии. Сыграли свою роковую роль сухие ветры Санта-Ана, которые всегда приносят беду в Южную Калифорнию, раздувая малейшую искру в настоящее море огня. Огонь стремительно перекинулся на соседние здания, а затем и на сухую траву на окрестных холмах. Порывы ветра, достигавшие пятидесяти миль в час, гнали пламя через всю задворку студии, превращая её в филиал преисподней. Бригадный начальник пожарной охраны округа Лос-Анджелес П. Майкл Фримен, один из тех, кто руководил тушением, позже скажет: «У нас там был настоящий огненный шторм. Огонь закручивался ветром, пронзая всё на своем пути». Четыре акра земли — около полутора гектаров — выгорели дотла. Но это была не просто земля. Это была земля, на которой стояла история кинематографа.
Первым и самым болезненным ударом для всех, кто знал и любил старый Голливуд, стала декорация, которую на студии называли просто и без затей — Нью-Йорк Стрит. Это была не просто улица, а целый мир. Коричневые дома с пожарными лестницами, старомодные вывески, брусчатка мостовых. По ней ходили актеры из «Грязного Гарри», где Клинт Иствуд щурился сквозь дым сигареты. По ней бегали герои Пола Ньюмана и Роберта Редфорда, проворачивая свою «Аферу». По ней же на полной скорости, разнося всё вокруг, носились братья Блюз на полицейской машине под звуки соул-музыки. Эта улица была живым организмом, умевшим быть и Бруклином пятидесятых, и Вашингтоном времен гражданской войны, и театральным кварталом, где Мэри Джейн из «Человека-паука 2» играла в спектакле «Как важно быть серьезным». Сгорела она почти полностью. В одночасье обратились в пепел Браунстоун Стрит и Кортхаус-сквер — та самая площадь, где Марти Макфлай на машине времени уносился в прошлое в трилогии «Назад в будущее». Сгорело и здание, которое использовалось для съемок фильма «Дик Трейси», а также части декораций к «Бен-Гуру» и «Спартаку», которые, как казалось, пережили уже многое.
Но главное — это даже не декорации. Огонь добрался до архивов. Universal потеряла не просто фанерные фасады — она потеряла голоса. В хранилищах, которые арендовала Universal Music, лежали мастер-ленты Джуди Гарленд, Бинга Кросби, сестер Эндрюс, The Carpenters. Тысяча оригинальных записей эпох Decca, MCA и ABC исчезли безвозвратно. Никаких цифровых копий тогда не делали. То, что пела Джуди Гарленд в студии в пятидесятых, больше не существовало. Остались только коммерческие пластинки — вторичные, обработанные, далекие от живого, дышащего звука. А оригиналы, с которых они были сделаны, превратились в облако сажи, осевшее на руинах. Ущерб оценили в пятьдесят миллионов долларов. И это была только цена, которую можно было посчитать. Стоимость потерянной истории, потерянной магии старого кино не поддавалась исчислению.
И вот именно в этот самый вечер, когда пламя пожирало Нью-Йорк и архивы, в нескольких милях от студии Джеймс Кэмерон думал о будущем. Он заканчивал работу над сценарием «Терминатора 2: Судный день». И ему нужен был самый настоящий ад.
Кэмерон — режиссер-инженер, человек, который прежде чем снимать, разбирает механизм на винтики. Он терпеть не мог фальшивых рисованных задников и стерильных павильонов с гладкими полами. Ему нужна была фактура, подлинность. Особенно для сцен, действие которых происходило в будущем. По замыслу, фильм начинается с пролога 2029 года — мира после ядерной войны, где машины, управляемые искусственным интеллектом Скайнет, перерабатывают человеческую цивилизацию в металлолом. Терминаторы в тяжелых доспехах шагают по грудам битого кирпича, черепа людей хрустят под гусеницами военных транспортеров, небо затянуто радиоактивным пеплом. Вся сцена снята в холодных синих тонах, которые должны были подчеркнуть безжизненность и жестокость этого мира. Где снимать такое? На пустыре? В павильоне? Кэмерон презирал эти старые методы. Он хотел настоящих руин, настоящей грязи.
И тут случился ноябрьский пожар на Universal.
На следующий день после того, как дым рассеялся и пожарные потушили последние очаги, на студии начали разбирать завалы. Среди пепла лежали сгоревшие автомобили — те самые сорок антикварных машин, которые были приготовлены для съемок фильма «Оскар» с Сильвестром Сталлоне. Они стояли на Нью-Йорк Стрит и превратились в груды искореженного металла, оплавившегося пластика и черной золы. Там были велосипеды, мотоциклы, автобусы, части фасадов — всё, что горело несколько часов подряд. Владельцы студии списали этот мусор как убытки. Страховая компания подсчитывала миллионы. Фильм «Оскар» пришлось отложить, а декорации — утилизировать.
Именно в этот момент, когда для Universal Studios наступил час уныния, для Джеймса Кэмерона наступил счастливейший час его творческой жизни. Он мгновенно оценил потенциал того, что другие считали просто мусором. Вместо того чтобы строить постапокалиптические декорации с нуля или тратить недели на искусственное состаривание, он получил готовый, совершенно аутентичный ад. Ему не нужно было ничего поджигать — огонь всё сделал за него.
Кэмерон и его команда художников-постановщиков получили доступ к пепелищу. Они вывезли с задворок Universal всё, что имело хоть какую-то ценность для фильма: искореженные дверцы автомобилей, почерневшие рамы велосипедов, куски пластика, превратившиеся в причудливые наросты, обугленные деревянные балки, остатки фасадов. Всё это было перевезено на основную съемочную площадку, где уже были подготовлены другие элементы руин. Но главное — сама атмосфера пепелища, его цвет, его фактура были перенесены в кадр.
Когда зрители в 1991 году увидели на огромных экранах начальные сцены будущего, они не знали, что смотрят на реальные следы реальной катастрофы. Там, где терминаторы-скелеты шагают по дымящимся руинам под аккомпанемент мрачной музыки Брэда Фиделя, за их спинами лежат те самые сгоревшие машины с Universal. Когда камера выхватывает деталь — обгоревший детский велосипед с оплавившейся рамой, — это велосипед, который когда-то стоял на Нью-Йорк Стрит и который настоящий огонь превратил в символ постапокалипсиса. Теперь он смотрел на зрителя с экрана, и зритель верил: да, этот мир горел. Он горел по-настоящему.
Художники и декораторы, работавшие над фильмом, говорили позже, что даже самый талантливый мастер не смог бы добиться такого эффекта искусственно. У гари есть свой цвет — не рыжий, не бурый, а сложный, черно-коричневый, с сизым отливом, который появляется только после длительного горения при высокой температуре. У обгоревшего пластика своя фактура: он застывает причудливыми волнами, которые невозможно повторить паяльной лампой за час. У сажи своя структура: она оседает слоями, её невозможно нарисовать кистью — только настоящий огонь может создать такие разводы. Всё это попало в кадр, усиленное холодным синим фильтром, который добавил руинам ещё больше безжизненности.
Сцены, снятые на территории Universal и её окрестностях с использованием обломков после пожара, занимают в фильме всего несколько минут. Но эти минуты — ключевые. Они задают тон всей картине. Мы видим будущее, и это будущее — не голубое небо и летающие автомобили из фантазий пятидесятых, а именно пепел, ржавчина и грязь. Это будущее, которое уже однажды случилось — на студии Universal в ноябре 1990 года. В каком-то смысле камера Кэмерона снимала не фантастику, а документальный фильм о последствиях человеческой беспечности и преступного умысла.
Кстати, о преступном умысле. Как выяснилось позже, пожар 1990 года стал не просто несчастным случаем — его устроил человек. Охранник студии Universal Майкл Дж. Хьюстон, работавший по контракту охранного агентства Burns International Security Services, поджег мусорный бак с газетами в подсобном помещении за фасадом Нью-Йорк Стрит. Следователи установили, что он использовал открытый огонь — зажигалку или спички. Позже он признался, что хотел прослыть героем, который первым заметит возгорание и вызовет пожарных. Он не ожидал, что сухие ветры Санта-Ана превратят его маленькую провокацию в огромный пожар, уничтоживший часть культурного наследия. В начале 1992 года Хьюстон признал себя виновным в поджоге и был приговорен к четырем годам тюремного заключения. Ущерб от его действий оценили в 25 миллионов долларов — по тем временам огромная сумма.
Но для истории кино мотив поджигателя не так важен. Важно то, что его злой умысел или глупость обернулись для кинематографа неожиданным даром. Real-жизнь, грязная, страшная, воняющая гарью, вошла в блокбастер, который посмотрели миллионы. И никто из зрителей не догадался, что смотрит на последствия поджога, устроенного мелким охранником. Никто не знал, что велосипед, лежащий на обочине в кадре, когда-то был припаркован на Нью-Йорк Стрит. Никто не знал, что дым, который клубится на заднем плане, когда-то душил пожарных. Но все чувствовали, что этот мир на экране настоящий. И это чувство — вот что главное.
Спустя годы, пересматривая «Терминатора 2», обратите внимание на пролог. На кадры, где камера скользит над руинами. Справа — остов автобуса, из которого торчат оголенные провода, похожие на нервные окончания. Слева — груда велосипедов, сплавленных в один металлический ком. В одном из кадров мелькает обгоревшая детская коляска. Ни один художник не смог бы придумать такую форму, потому что она рождена хаосом, а не замыслом. Это чистая энтропия. Это огонь, который сделал свою работу, а потом умер. Но его творение осталось и стало каноническим образом.
Интересно, что сам Кэмерон никогда не делал из этого секрета, но и не афишировал. В интервью он больше говорил о своих инженерных находках, о создании T-1000, о погонях. Но для тех, кто копнул глубже, связь между реальным пожаром и киношным апокалипсисом стала легендой. Голливудская молва гласит, что Кэмерон лично приезжал на пепелище на следующий день после пожара и, глядя на дымящиеся руины Нью-Йорк Стрит, сказал что-то вроде: «Вот оно. Я нашел свое будущее». Звучит слишком красиво, чтобы быть правдой, но слишком точно, чтобы быть случайностью.
Тот самый пожар уничтожил не только старые декорации, но и — что символично — декорации к фильму «Оскар», картине о съемках кино. Голливуд горел, и на его пепелище рождался фильм о конце света, где главный герой — машина, которая учится быть человеком. Возможно, в этом есть жестокая ирония судьбы. А возможно — простая и страшная правда: любая катастрофа оставляет после себя материал, который кто-то более талантливый и циничный превратит в искусство. Как это сделал Кэмерон.
Когда через много лет журналисты спрашивали создателей фильма, откуда взялась эта удивительная эстетика будущего, они отвечали скупо. Говорили про индустриальные пейзажи, про любовь к индустриальной эстетике, про скрупулезную работу художников-постановщиков. Они почти никогда не распространялись про пожар на Universal. Но факты остаются фактами: грузовики с обгоревшими декорациями Нью-Йорк Стрит поехали прямо на съемочную площадку. Сгоревшие автомобили, велосипеды и обломки фасадов легли на землю, покрытую ржавой пылью и искусственным снегом. И камера их сняла. Безжалостно, крупным планом, во всех подробностях. Так мусор, оставшийся после реальной трагедии, стал искусством. Так искусство стало вечным. А пепел, который был, стал нашим киношным будущим.
И теперь, когда вы пересмотрите «Терминатора 2: Судный день» и увидите те самые первые кадры — терминаторов, шагающих по черепам под синим, мертвым небом, — вспомните: этот мир когда-то действительно горел. Он горел на задворках Universal Studios в ноябре 1990 года. И благодаря гению Джеймса Кэмерона его огонь не погас, а превратился в один из самых сильных образов в истории кино.
